Читаем Святая мгла (Последние дни ГУЛАГа) полностью

Выслушав эту тираду, произнесенную героем перестройки, начальник нашей зоны и тот насупился, однако уверенный в своей правоте Бакатин стоял на своем и продолжал. Сначала встал Джони Лашкарашвили и посоветовал ему постирать эту простыню (он имел в виду экран клуба-столовой) – «генеральный секретарь смотрится черным» – и только после этого говорить о любви к Родине, но Бакатин, не сразу разобравшись в акценте Джони, проговорил, что не понял его. Тогда встал Жора и крикнул во весь голос: «Конечно, для вас убийцы и грабители социально ближе, ведь вы мастера того же дела, что и они!» Известный «либерал» изменился в лице, побледнел (как сказал бы Руставели, «сделался блеклым»), пробормотал: «Как вы смеете?» – и под гром аплодисментов всей «демократической» зоны сбежал из клуба-столовой. Шпионы, изменники Родины, террористы и военные преступники, конечно же, не аплодировали, однако нас, «демократов», было достаточно много для того, чтобы оглушить небольшой клуб-столовую аплодисментами. Администрация бросилась вдогонку влюбленному в рецидивистов, убийц и грабителей третьей зоны «либералу», однако бледный и оскорбленный будущий руководитель КГБ и гигант горбачевской советской демократии бежал так быстро, что не то что администрации зоны, но даже быстроногому Ахиллу его было не догнать.

Не успел Бакатин выйти из зоны, как ДПНК (дежурный помощник начальника колонии, то есть дэ-пэ-эн-ка) Сурайкин вызвал Жору из барака и повел его в сторону шизо, штрафного изолятора. Вся зона высыпала: Сурайкин ведет Жору из плохой тюрьмы в еще более плохую тюрьму. Тут я не выдержал и подошел к Сурайкину.

– Что происходит, Сурайкин? – спросил я опешившего дэ-пэ-эн-ка (он не привык к вопросам со стороны заключенных, то есть к неслыханной наглости и тем более к такому фамильярному обращению – формальным видом обращения было «гражданин начальник»).

«Демократы» лагеря окружили нас.

– Я веду в шизо приговоренного к наказанию Хомизури Георгия Павловича, – ответил мне формулировкой устава растерявшийся майор Сурайкин.

– За что? – спросил я.

– За грубость, – ответил Сурайкин.

– Майор Сурайкин, вы с Бакатиным не знаете, что такое настоящая грубость. Будь внимателен, вот сейчас последует настоящая грубость, – предупредил я, – Сурайкин, я твою маму е…

Сурайкин и оказавшиеся тут же контролеры Киселев и Трифонов поспешно отправили Жору в шизо и столь поспешно вернулись за мной, что друзья-заключенные не успели даже передать мне теплую одежду. В шизо свободных мест не было, и нас с Жорой поместили в одну камеру, а вторую занимал ее почти постоянный обитатель Витаутас Шабонас. К Шабонасу нельзя было подселить никого, так как он занимался крайне опасным делом: в течение всего дня неустанно и громогласно передавал в любимую Бакатиным третью зону информацию о политических заключенных, не забывая при этом добавить политические требования: «Свободу литовским борцам за правду: Алгирдасу Андреикасу, Янису Баркансу, Витаутасу Скуодису! Свободу грузинам – борцам за независимость: братьям Давиду и Левану Бердзенившили, Захарию Лашкарашвили!» Разве можно было подселять к такому человеку кого-либо из нас, чтоб мы оказали на него дурное влияние?!

Некоторое время спустя начальник зоны с большим удовольствием дал мне прочитать докладную записку майора Сурайкина. Это был такой перл, которому позавидовали бы даже Зощенко и Хармс. Я помню не все, однако эпизод со мной и Жорой звучал приблизительно так: «При исполнении возложенных на меня обязанностей, в частности когда я вел в шизо осужденного за антисоветскую агитацию и пропаганду Хомизури Георгия Павловича, грузина, родившегося в г. Баку в 1942 году, ко мне подошел осужденный за антисоветскую агитацию и пропаганду Бердзенишвили Леван Валерьянович, грузин, родившийся в г. Батуми в 1953 году, и грубо, в частности, следующими словами: «Сурайкин, е… твою мать…» обратился ко мне. Я посчитал, что он сделал это с целью моего оскорбления – грузины матерятся только с этой целью, – за что мы посадили осужденного Бердзенившили Левана Валерьяновича, родившегося в 1953 году в г. Батуми, грузина, на 15 дней в шизо, право на что мне давал закон».

Благодаря Жоре эту докладную записку Сурайкина наизусть выучил весь лагерь. После освобождения Жора несколько раз приезжал в Тбилиси, привез к нам членов своей семьи – супругу Нину, дочь Машу и сына Павлика. Наши семьи очень быстро заразились от нас нашей дружбой. Хомизури собирались переехать в Тбилиси. Особенно активничал сын Жоры Павлик, ему нравился Тбилиси, и он называл себя грузином, однако этому плану не суждено было осуществиться: жизнь нанесла Жоре еще один жестокий удар – Павлик скончался в возрасте 13 лет, а дочь Мария ушла в монахини.