Читаем Святая мгла (Последние дни ГУЛАГа) полностью

Днем выборов было воскресенье (выборы проводились по два хомизури раза в год), и чаепитие старейшины в сопровождении одной штуки «Примы» устраивалось в каждую субботу, в 8 часов вечера – суббота была вообще раем, работа (шитье рукавиц с одним, то есть с большим, пальцем и с резиновым наладонником) до двенадцати, затем баня (с тазами, ушатами, с банными черпаками, мылом – не душем же и шампунем и тому подобным, как в евроатлантической тюрьме), а затем кино (в основном о Сталине, пионерах, комсомольцах и коммунистах, хотя однажды по ошибке начальства прокралась «Осенняя соната» Бергмана), затем чай старейшины и под конец обязательная информационная передача «Время» с постановлением политбюро, комбайном, постоянным землетрясением в Японии и нескончаемыми торнадо в Америке.

Эта замечательная традиция субботников временно прекратилась в 1986 году, когда Жору вместе с несколькими другими заключенными перевели в изолятор столицы Мордовии Саранск. Причина данного перевода была простой, это было так называемое «испытание молоком и яйцом», то есть расшатывание – проверка психики советского человека элементами роскоши и неги.

Жору «испытать» не удалось, так как он с детства не выносил молока, ну а на яичный желток у него была такая аллергия, что он не мог дотронуться до печенья любого вида. В первый день, когда Жоре и его сокамернику, петербуржцу Михаилу Толстых, принесли молоко, Жора вернул свой стакан, сказав, что молока не пьет. Толстых, оказывается, весь день попрекал его: «Ладно, ты не пьешь, но я-то пью!» Жора признал свою ошибку, однако на второй день отказался от яйца – мол, у меня на него аллергия. Толстых вновь разволновался: «У меня-то аллергии нет!» Тут, разозлившись, Жора сказал ему: «Возможно, считаясь с тобой, молоко я еще смогу «полюбить», но насчет яйца не наседай: во-первых, это вопрос принципа, и, во-вторых, два яйца в день холестерином подорвут твое здоровье». Короче, не поняли друг друга эмоциональный и принципиальный грузин и хладнокровный и не такой уж принципиальный человек с берегов Невы. Собственно говоря, большими друзьями они никогда и не были, однако, вернувшись в зону, ни слова, кроме «здравствуй!», друг другу уже не говорили.

Между прочим, о том, что у Жоры была аллергия на яичный желток, я долго не знал, хотя откуда было мне знать – кто бы почтил нас яйцом и подобной белковой гадостью? В 1986 году, 23 октября, я справил большой день рождения – помимо пятерых южнокавказских федератов пригласил «демократов»: питерца Михаила Полякова, москвича Вадима Янкова и угонщика самолета Аренберга. У меня был сказочный стол: горячий чай, по пять очень маленьких и кругленьких конфет, бутерброды с рыбным паштетом «Волна» (на черном хлебе третичной выпечки) и, как выразился бы Захарий, тот же Джони Лашкарашвили, «гвоздь программы» – аджарское хачапури, выпеченное в знаменитой печи Гриши Фельдмана. В качестве ингредиентов были использованы: полученный 9 мая того же года белый хлеб, который я в течение месяцев по-научному высушил, затем размельчил, точнее, истолок и замесил в виде теста; не съеденное Джони Лашкарашвили во время болезни и припасенное на более черный день масло; фрагмент сыра-сулугуни, присланного в пятикилограммовой посылке, разрешенной нам раз в год после отбытия половины срока и полученной от Инги Карая; и обмененный на две пачки махорки яичный порошок. При распределении Жоре достался кусок с яйцом, и он предложил Аренбергу обменять его на кусок без яйца. Когда этот последний ответил резким отказом, Хомизури нагло пошел на обман, сообщив, что эта еда традиционно готовится из свинины, и правоверный иудей Аренберг сбежал (что правда, то правда – Жоре этот человек не нравился с самого начала, и в дальнейшем он на самом деле оказался мерзавцем: помог администрации добавить наказание нашему товарищу по зоне, честнейшему Мише Ривкину). Тогда и узнали мы о Жориной аллергии. А кусок Аренберга после пятиминутных переговоров полюбовно разделили между собой Поляков и Янков.

Жора со страшным (иного слова не могу придумать) и безудержным энтузиазмом учил грузинский, но ему приходилось очень трудно. Читать он научился за неделю, через месяц читал древнегрузинские «мргвловани» и «нусхури». Об алфавите «мргвловани» создал теорию (конечно же, двадцать шесть и тут обрело особое значение), со рвением переводил Галактиона Табидзе (переживал, говорил, что не получается, – хотя у кого это получилось? – но потом добавлял по-грузински «isev vdgebodi da mivdiodi» – «Снова вставал и шел» – и принимался переводить заново), мог часами цитировать Руставели в переводе Заболоцкого – эта книга была у него со времен ереванского изолятора, и он ее никому не одалживал. Сначала произносил по-русски: