Читаем СМЕРШ полностью

— Только прошу вас, Галя, не ругайтесь. Это не идет вам.

— Разве? А я думала, что мне все разрешается. Чудак вы! В нашем деле нельзя быть разборчивым. Будете ли вы ругаться или нет, — это вам не поможет. Вы — чекист. Я когда-то ужасно ненавидела чекистов… Глупости! Что я хотела сказать? Да! Если вам не нравится моя матерщина, постараюсь избегать ее.

— Спасибо вам.

— Кажется, пора за дело. Вот упрямый поляк мне достался!

Галя вышла в коридор и приказала Суворову привести поляка.

Я окинул взглядом комнату Гали. Между окном и дверью письменный стол. Вокруг него три стула. В углу маленькая койка. Печка. Деревянный потолок, грязные стены. На столе электрическая лампочка, папка с бумагами. Вот, кажется и все.

Через пять минут привели поляка. Это был высокий русый мужчина лет тридцати. Богатырская грудь, распиравшая рубашку, толстая шея, гладкое лицо свидетельствовали о том, что его арестовали недавно.

Поляк молча сел на стул, положил руки на колени и устремил глаза в окно.

В руках у Гали появилась резиновая трубка, напоминавшая нагайку.

— Исследуешь окно? Нет, брат, отсюда не убежишь. Встань! — голос Гали прозвучал резко, как пощечина. — Подойди к окну!

Поляк повиновался.

— Открой его и, если хочешь, беги, куда глаза глядят.

Поляк открыл окно и посмотрел вниз.

— Там часовой с автоматом.

— Ты плюй на него. Тебя все равно расстреляют. Чего тебе бояться?

Галя злорадствовала. Я не узнавал ее. От прежней Гали не осталось и следа. Передо мной стояла жестокая девушка, наслаждавшаяся предсмертными переживаниями человека.

— Трус ты, вот что я тебе скажу! Даю честное слово, что ты будешь все равно расстрелян. И неужели у тебя не хватает мужества, чтобы решиться бежать? Если ты останешься, погибнешь наверняка. Ну, прыгай в окно, пока не поздно.

— Нет!

— А еще шпион!.. Эх, ты, продажная душа! Садись на свое место… За сколько злотых ты продал себя?

Поляк молчал.

— Давно, видно, я тебя не била. Говори! За сколько злотых ты продал себя?

— Я никогда не продавал себя.

— Врешь, подлец! Ты продал себя точно так, как продают себя проститутки. Да что я говорю! Проститутки по сравнению с тобой — святые. Они продают только себя, а ты продал себя и свой народ.

— Это неправда!

— Если ты мне еще раз скажешь что-либо подобное, я сниму с тебя шкуру! Слышишь?

Поляк молчал.

Галя подошла к нему и потрясла перед его лицом своей резиновой нагайкой.

— Ты мне не ломайся! Слышишь?

— Не понимаю.

Я перевел поляку слова Гали.

— Врет он, подлец! Все понимает, мерзавец! В нем больше хитрости, чем во всей Польше. Слушай, пан!..

Поляк закрыл глаза и сжал зубы. Удар нагайкой по лицу оставил красный след, местами сочилась кровь. Второй, третий, четвертый…

Галя била поляка без передышки.

— Я из тебя выбью твой гонор, подлец… Я буду бить тебя до тех пор, пока ты не сознаешься, или не подохнешь… Слышишь, мать твою так, раз… — грубейшая уличная ругань полилась потоком из уст Гали.

Я отвернулся. Кровь ударила мне в голову, сердце усиленно забилось.

Действительно, поляк большой трус. У него нет даже мужества схватить Галю за руку и отвести удар.

После пятиминутной «работы» уставшая Галя отбросила нагайку и села за стол. Руки ее, перелистывавшие папку с делом поляка, дрожали, кончики губ как-то неестественно подергивались. В глазах было что-то безумное, в бледном лице — болезненное, нервное.

Лицо поляка превратилось в бесформенную массу. Тоненькими струйками кровь стекала с него и капала на грудь, рубашку, пиджак…

Поляк сидел неподвижно. В глазах его, залитых кровью, не было ни искорки жизни. Ни мускул не дрогнул на лице. Ни стона не вырвалось из груди.

Нет, он не трус. Я напрасно обвинял его. Он очень крепкий человек. Трусы иначе ведут себя на таких допросах.

Возможно, что он одержим истерией страдания и не ощущает мучительных болей.

— Где ты был с 1-го по 10-е января — голос Гали звучал гораздо спокойнее, чем раньше. Бешенство ее постепенно проходило.

— В Освенциме.

Поляк говорил с трудом.

— Так!.. Что же ты там делал?

— Работал на заводе.

— На каком?

— И.-Г.-Фарбен.

— Кто был твоим мастером?

— Один немец. Фамилии его не знаю.

— Врешь ты, голубчик, врешь! — в голосе Гали опять послышались нервные нотки. — Мне известно, что с 1-го по 10-е января ты находился в Новом Сонче.

— Это неправда!

— Что?..

Галя взяла в руки нагайку.

— Это неправда!

Лицо Гали вспыхнуло гневным румянцем, кончики губ еще чаще задергались.

— Я убью тебя, мерзавец, гад, подлец, я…

Галя быстро поднялась из-за стола и, сделав пару шагов, очутилась перед поляком.

— Разрешите мне вынуть платок и протереть глаза.

— Не раз-з-зрешаю.

Послышался свист нагайки и приглушенный удар по голове.

— Галя, я, кажется, здесь, как переводчик, лишний…

— Что? Мягкое буржуйское сердце?.. Нет, вы останетесь здесь. Я буду допрашивать этого мерзавца до утра. Или он мне сознается во всем, или я убью его. Говори, подлец, говори, сукин сын! Мать твою… Говори, где ты был с 1-го по 10-е января?

— В Освенциме.

— Вот тебе. Вот тебе!..