Читаем СМЕРШ полностью

СМЕРШ

Я внимательно слушал капитана. Признаю, чувствовал себя неважно. Говорил со мной представитель контрразведки «эволюционирующего Советского Союза».

Как жестоко ошибаются русские эмигранты и многие иностранные государства! Если они видят «эволюцию» Советского Союза в том, что там не расстреливают на виду у всех, что там нет тех неслыханных зверств, какие были во времена гражданской войны, — они жестоко ошибаются.

Чекисты научились работать — вот в чем заключается «эволюция» Советского Союза.

— Мы теперь можем позволить людям ходить в церковь, так как чувствуем себя настолько осведомленными и сильными, что в любое время, лишь только действия церкви примут нежелательные для нас формы, можем прекратить ее деятельность. В Мукачеве мне и Водопьянову выпало счастье познакомиться с двумя американскими журналистами. Они, конечно, были журналисты только для отвода глаз. На самом же деле это были самые настоящие шпионы. Шабалин послал меня и Водопьянова в качестве проводников к этим джентльменам. Ну, известное дело, мы показали им только то, что сами хотели, а затем выпили с ними, приставили к ним двух бабенок, и один из наших тем временем проверил все их вещи…

В дверь кто-то постучал. На пороге появилась та самая девушка, которой капитан «заговаривал зубы» на вечере у Черноусова. Заметив меня, она немного смутилась.

— Здравствуй, Зися.

— Я только на минутку к вам…

— Ладно! Присаживайся.

Зися рассеянно прошла по комнате, остановилась у пианино и начала стоя что-то наигрывать.

Я просидел еще минут пять для приличия и начал прощаться. Капитан проводил меня до дверей.

— Нравится тебе? — спросил он полушепотом.

— Хорошенькая.

— Если бы ты знал… — капитан не договорил, да и незачем было договаривать. Я прочел в его глазах все, что он мог мне сказать.

Бедная Зися! Она не знает, что капитан болен.

10 апреля

Управление контрразведки СМЕРШ Четвертого Украинского фронта расквартировано в пяти километрах от Рибника, в небольшом уцелевшем местечке.

Наша оперативная группа переехала из Вадевице несколько дней тому назад. На пути — сплошные развалины, до основания разрушенные деревни и села, разрытые снарядами поля, развалившиеся и сожженные города, взорванные мосты…

Майор Гречин встретил нас дружелюбно, отвел нам квартиры и приказал отдохнуть.

— Здесь, товарищи, уже пахнет Германией. Работы предстоит много.

В местечке, кроме смершевцев, никого нет. Гражданское население было выселено в соседние села.

Вокруг Управления часовые. На дорогах шлагбаумы, кроме своих, в Управление никого не впускают.

В столовой для младшего офицерского состава я встретился с Мефодием. Рядом с ним сидели хмурые смуглые сербы. Они разговаривали на своем языке и поминутно стучали кулаками по столу.

Сотни незнакомых мне офицеров, которых я видел впервые, входили в столовую, молча ели и также молча уходили.

— Это все из вашего отдела, — сказал Мефодий.

— Да, да. Но я их вижу впервые.

— Мне кажется, что у тебя нет и понятия о численности второго отдела… Я в Управлении все время, и у меня о вашем отделе создалось странное представление. Не ты один видишь вот этих офицеров впервые. И я до сих пор не видел. Каждый день приходят все новые люди, пообедают и уходят. Ваш второй отдел что-то грандиозное.

Мефодий, несмотря на хорошее питание, похудел и постарел.

— Ты не болен?

— Нет… Болезнь, Коля, это полбеды. Я, Коля, заболел душою, а от этой болезни вылечит меня только могила.

Покинув столовую, мы долго шли молча.

— У меня совесть нечиста, — заговорил вдруг Мефодий. — Я часто присутствую в качестве третьего лица в военном трибунале и осуждаю на смерть людей… Если бы ты знал, как гадко происходит все это. Прокурор прочитает обвинение и предложит высшую меру наказания — расстрел. Наша тройка утвердит предложенное наказание — и человека уводят на расстрел. Потом прокурор прочитает следующее обвинение… Коля, если бы ты видел этих осужденных. У меня сердце надрывается, а судьи зевают от монотонной речи прокурора. Тут, Коля, не только похудеешь и постареешь. Тут, чего доброго, сам покончишь самоубийством. Впрочем, заходи когда-нибудь к нам. Я тебе уступлю свое место в воентрибунале.

— Что ты? Опомнись!

— Не хочешь замарать свою совесть? — и Мефодий дико захохотал. Я посмотрел на него пристально. В его расширенных зрачках было что-то безумное, отталкивающее и одновременно вызывающее глубокое сострадание.

В тот же день, в три часа после обеда, майор Гречин послал меня к Гале в Четвертый отдел.

— Там у нее какой-то поляк, с которым она не может договориться.

Сержант Суворов, начальник тюремного караула, указал мне ее комнату.

Я постучал в дверь. Никакого ответа.

Я постучал сильнее.

— Войдите.

Галя лежала на маленькой койке в углу комнаты. Протерев глаза, она улыбнулась.

— Где же вы все время пропадали? — спросила она, застегивая гимнастерку.

— Работал в Вадевице.

— С капитаном Шапиро?

— Да.

— Воображаю, — сплошная охота на красивых полячек!