Наш истинный народ – скоро сходящие в могилу старики, загнанные в угол женщины, отчаянные юнцы и слабые девушки, глупые дети, бессильные молодые мужчины – несколько женоподобные в силу воздействия исторических обстоятельств, уже начавших отражаться на целой нации. Где рьяная отвага молодости; где легендарная несломленность людского духа; где сила предков, способная оборонить слабых; где то, что делало нас редкостным населением Белой Земли, о котором слагали песни и воспевали поэмы? Все кануло в безвестное прошлое, от которого совсем скоро не останется даже малой книги, а после смерти поколения – и воспоминаний.

Собирался изрядный ливень, хоть впору бы все еще идти снегу. Эта зима холодная, но почти бесснежная. Как странно, что негласная сила ветра заставляет все живое замереть, уверовать зрителей в самую настоящую смерть, а после – возродиться вновь. Но только в отпущенный срок не каждое дерево очнется; и средь всех своих сородичей, цветущих и прекрасных, оно будет безжизненно и серо, несмотря на свою молодость.

69

Прозябая от холода, я старалась не думать о том, что вот-вот лишусь пальцев ног и рук. Такого чудовищного холода зимы наши края еще не знали, но что самое поразительное: на всю округу ни одной снежинки; всюду серость, промозглость, извечный сон, сокрывающий самое прекрасное, но являя лишь беспросветное уныние. Ветер задувал даже под рукава куртки, но я сжималась с каждым разом все больше, грозясь превратиться в сплошной комок. Ныл желудок и раскалывалась голова. Но если упасть здесь, как самый настоящий беженец – смерть покажется спасением в сравнении с теми допросами, которые могу учинить, найдя мое обездоленное тело.

Я смотрела на высокий холеный дом, и гадала: кому могла принадлежать эта квартира? Единственное мое спасение – в этом негласном адресе. Голос того парня из Третьей провинции не покидал голову, и все навязчивей напоминал: улица Тихая, как омут, и три семерки – как Седьмая провинция. Я вспомнила его чуть тронутое солнцем лицо, прищуренные глаза, едва двигающиеся губы – но общий вид вполне дружелюбного молодого человека, подошедшего перекинуться парой слов со своей «коллегой»… Да, все мы крысы, и у каждого свои лазейки. И как бы ты не старался быть честен, на войне у каждого своя правда. Чем плохо быть главой государства? Кто сказал, что управление страной – пусть и небольшой – легкий труд? Но кто сказал, что диктатура – единственный выход? А в чем заключается правление, как ни во власти и деньгах? покажите мне хотя бы одного правителя, не упивающегося собственной славой и мировой значимостью. И каждая из сторон стремиться ко мнимой справедливости, которая в его глазах есть провидение Господне – и ничто иное. И кто же прав?

Окоченевшими пальцами, которых не чувствовала, я ввела код – и вдруг будто бы пробудилась. Какого черта я натворила! Это ловушка!

Квартира принадлежит организации Комитета! Штаб-квартира!

Перед носом распахнулась тяжелая дверь.

– Я уж думал, ты никогда не придешь, – по-свойски улыбался он, и я почти не узнавала в нем того капитана, которого презирала за принадлежность к лживому народу политики.

Я стояла, как истукан, утратив тело, мучаясь жутким ознобом – и смотрела в эти глаза демократа. Надо бежать, подумалось тогда, но правда оказалась в том, что я почти лишалась чувств. И все принципы и клятвы тут же сравнялись с землей, их значимость утратила всякий смысл. Еще никогда физические нужды не загоняли меня своей силой в такой угол.

Глазами пробежалась по доступным поверхностям.

Пожалуй, я бы чувствовала себя много свободней, будь вдруг нагая посреди леса, но в квартиру Комитета зайти оказалось сложней. Меня сковала неуверенность, именитый страх, смущение. Из самых недр сердца снисходила дрожь, и рябью пробегала по всему телу, касаясь даже кончиков пальцев. Застывшая, я чувствовала себя зверем, по собственной воле заходящим в клетку. Капитан покорно ожидал, не смея произнести поперек слова. Наконец, опасливо оглядываясь по сторонам на предмет видеослежки, я переступила порог.

В одну секунду меня объяло жилище столь необыкновенной красоты, что я стала сомневаться в подлинности собственного зрения. Стены все еще испускали тот живительный, быстро исчезающий аромат новизны, свежей древесины и конвейерской краски. Самые роскошные апартаменты из всех, что я когда-либо видела – самые желанные в те минуты просторы покоя, тишины, смирения и тепла. Глаза разбегались средь зеркальных поверхностей, лакированной мебели, изысканных, но немногочисленных деталей. Комитет щедро поместил свои средства в подземное царство; там не наблюдалось ни одного окна, ни единого естественного проблеска света, кроме разве что расточительно исходившего из помпезных люстр, напольных ламп и причудливых бра, разбросанных, где только возможно. В одном только холле уместился бы весь дом Герда, пол настолько чист – хоть трапезничай, не опасаясь подхватить какую-нибудь неразборчивую заразу. Свет ламп отражался в его поверхности и слепил мои уставшие, привыкшие к полумраку глаза.