– С ума сойти… – не выдержала я, глядя в потолок.

Когда я глянула на капитана – безупречного метрополийца – он мягко улыбался, поместив руки в карманы. Выглядел он расслабленно, умиротворенно, так люди ведут себя дома, необремененные рамками времени и долгом. Весь вид его кричал о принадлежности к высшему классу – весь, кроме глаз. Как много могут рассказать о человеке эти маленькие вселенные, подобные разноцветным планетам. Они одни выдадут самые сокровенные чувства, они одни поведают безмолвную правду. Где родился этот странный человек? В каких условиях вырос? Догадки нашептывали, что чистокровный метрополиец едва ли задумается о том, что в сотне километрах от него умирают голодной смертью его же сограждане. И уж тем более не станет поставлять оружие народным группировкам или действовать за спиной правительства. Сплошные домыслы – и ни единого ответа.

Я стояла в своей форме, с пистолетом за пазухой, ножом наготове и поясом пуль – без пищи и воды, без чистой пары белья, с пустыми руками – почти такой, какой создали меня Бог и Герд – и желала поскорей покончить со своей миссией.

– Он не сказал, что квартира принадлежит Комитету…

– Я настоял. Иначе ты бы ни за что не пришла. А это могло бы повредить делу.

Хотела бы язвить или препираться, но сил – ни на грамм.

– Где я могу поспать?

Капитан прошел вперед, перед ним разъехались стеклянные двери. Из чуть более притемненного помещения до истощенного тела доносились запахи пищи.

– Я заканчивал ужин. Присоединишься?

Сутки поста не в новинку – как и для всех, кого растил Герд – но я боялась показаться дикаркой, и отказалась.

– Нет, спасибо.

Его взгляд настаивал, но он знал, что облачать это в слова бесполезно – по крайней мере, для меня. Капитан отвел меня по правую сторону, открыл очередную дверь, опираясь о косяк.

– Немного спуститься вниз. Все остальное в твоем распоряжении.

Я опасливо хранила молчание.

– Но…

– Не бойся. Во всем доме больше никого нет.

– Еще чего? – бубнила себе под нос. – Бояться Комитета… Конечно… – плевать, если он и слышал. – Камеры?

– Нет, – он настоятельно рассматривал меня, а я не знала, куда бы деться от этого взгляда.

Разом поспешила вниз, но дверь за спиной все не хлопала. Пальцы сильно покалывало от окутывающего тепла, конечности почти не слушались, и я поняла, что могла себе пострадать от мороза. Я подумаю об этом через несколько минут, в одиночестве. В ванной. Когда начну отогревать в горячей воде все тело. Глянула наверх, и наткнулась на подобие заботливой заинтересованности.

– Как ты себя чувствуешь?

– Не заговаривай мне зубы. Я не верю ни одному твоему слову. Ты – комитетник, а Комитет – самое презренное, что есть в моей жизни.

Я лишь произнесла, что думала, не чувствуя обязательств вести себя прилично, соблюдать мнимый этикет, не чувствуя угрызений совести. Пусть знает об этом, пусть все они знают.

Но только когда я вошла в апартаменты и заперла за собой дверь, он ушел.

70

Не взирая на разного рода опасности, поджидавшие в Метрополе, моей нынешней работой являлось ожидание. По крайней мере, в первые дни следовало получить информацию об убийстве двух министров: коммуникаций и энергетики. Вестей не было, и, пожалуй, это явилось худшей пыткой, какую только могла бы предложить эта мало результативная борьба. Эйф не выпускал меня из квартиры, хоть и его видеть сил нет; но временами он надевал свою форму комитетника – черную, с золотыми звездочками первого капитанского ранга, с алой буквой М на предплечье – и покидал этот богом забытый подвал, занимаясь неясной мне работой. Случалось это обыкновенно ночью, когда я спала или в бессоннице глазела в потолок, мечтая глотнуть свежего воздуха. Нечего об этом и думать: необходимости, кроме моего собственного желания, нет, а, значит, подвергать операцию излишней опасности не стоит. Еду щедро доставляли Гурз или Ксан, и можно было наесться до отвала мясом, свежим сыром, овощами, ароматным хлебом и даже шоколадом. И хотя никогда прежде мне не доводилось есть шоколад и такие замечательные продукты, созданные исключительно для рук метрополийцев, – аппетит исчез; и ходила я из комнаты в комнату, как окаянная, и не могла найти себе пристанища. Однажды, будучи в полной прострации и порешив ненадолго отвлечься, я стала к плите, которую видала впервые в жизни, но, учитывая последние технические познания, быстро с ней освоилась, и приготовила сносный ужин. Лицо Эйфа, мелькавшего в зеркале холла, стоило видеть. Он сказал что-то вроде: «Еще никто не встречал меня ужином». Мы рассмеялись. Уж капитана не приходится называть молчаливым, пусть и натаскали его в школе Комитета, но тогда мы просидели в полной тишине, звякая одними вилками, и, чудилось мне, молчал он из некоего уважения. Ибо если не его безмолвное присутствие, я бы, верно, сошла с ума.