– Последние слова, – возразил мистер Монктон, – наименее спорны: человек, который не осмеливается сознаться сейчас, в будущем не рискнет защищать вас. И пока с помощью вашего состояния станут отстраиваться разрушенные поместья его предков, имя, которое вы принесете в его семью, будут постоянно поносить. И ваших детей, если они у вас будут, тоже научат презирать вас!

– Я не могу больше этого слушать…

– Тогда бегите, пока это в вашей власти. Напишите Делвилу и объясните ему, что опомнились.

– Давным-давно написала бы, но я не знаю адреса, не знаю, куда он направился.

– Где вы должны с ним встретиться? Вы можете написать ему туда.

– Мы должны увидеться в самый последний момент, – смутилась Сесилия. – Будет слишком поздно… Я не могу нарушить данное безо всяких условий обещание, не предупредив об этом заранее.

– Это единственное ваше возражение?

– Единственное, но непреодолимое.

– Тогда это возражение будет устранено мною: дайте мне поручение, устное или письменное, и я постараюсь разыскать Делвила и передать ему вашу волю еще до наступления ночи.

Сесилия смертельно побледнела и немного погодя с запинкой произнесла:

– Тогда скажите, сэр, каким образом…

– Я сам ему все объясню.

– Нет… По меньшей мере он заслуживает моих извинений… Но как принести их…

Слабым голосом девушка попросила простить ее: ей надо посоветоваться с миссис Чарльтон. С этими словами она поспешила к выходу.

Однако мистер Монктон считал, что опасно выпускать Сесилию из поля зрения в таком состоянии, поэтому заметил ей вслед, что совещание с миссис Чарльтон лишь умножит ее смятение. Если она искренне желает взять свое слово назад, надо немедля отправляться вдогонку за Делвилом. Почувствовав правоту его речей, бедняжка последним усилием воли покончила с сомнениями. Она послала за пером и чернилами и, не осмелившись выйти из комнаты, написала следующее письмо.

Не обвиняйте меня в переменчивости и простите мне мою нерешительность, однако меня охватывает ужас из-за данного мною обещания, и я не могу и не хочу его выполнять. Жизнь с таким грузом на душе будет тяжела, а ранняя смерть с чувством вины – страшна!

Я стыжусь своего запоздалого отказа; мне грустно думать о боли, которую он вам причинит; но я вняла увещаниям своего духовного наставника, которыми нельзя пренебречь. Поговорите с ним сами, и мне не потребуется других защитников. Прощайте и будьте счастливы! Я больше никогда не соглашусь действовать тайно; и, уверяя Вас, что я несчастна, тем не менее торжественно заявляю: мое решение неизменно. Немного поразмыслив, Вы найдете, что я была права.

Это письмо, которое девушка, боясь потерять самообладание, сложила и запечатала в лихорадочной спешке, мистер Монктон схватил еще проворней и, едва попрощавшись, помчался в Лондон.

Сесилия вернулась к миссис Чарльтон, чтобы рассказать ей о случившемся; несмотря на грусть, она чувствовала удовлетворение, вознаградившее ее за муки и даровавшее ей нечто вроде успокоения.

<p>Глава VIII. Замешательство</p>

День закончился, не принеся никаких известий, и следующий тоже; на третий день, который был днем ее рождения, мисс Сесилия Беверли стала совершеннолетней. Она дала званый ужин для всех, кто пожелал на нем присутствовать, простила много долгов и раздавала беднякам деньги, пищу и одежду. В этих благотворительных занятиях время проходило не так тягостно. Впрочем, Сесилия все еще пребывала под крышей миссис Чарльтон, так как работы в ее доме не успели завершиться.

Но к вечеру беспокойное ожидание стало почти невыносимым. На следующее утро девушка должна была выехать в Лондон, а послезавтра Делвил уже надеялся назвать ее своей женой. Однако мистер Монктон не писал и не возвращался, и она не знала, прочитано ли уже ее письмо.

На следующее утро, еще до того, как пробило шесть часов, горничная принесла к ее постели письмо, прибывшее, по ее словам, с курьером.