— Пенсионерка одна. Из Караганды. Она там клуб организовала — почитателей Козина. Потом приехала сюда, увидела его и осталась. Дина Акимовна, а фамилию не знаю. Она очень хорошая женщина, бескорыстная. Она — и в магазин, и постирать, и приготовить. Вадим Алексеевич ведь уже не выходит на улицу. Иногда, очень редко, спустится вниз, постоит у подъезда, воздухом подышит и опять поднимается — к себе, на четвертый этаж. Но обычно — просто у окна, у форточки дышит.

Не стоит село без праведника. Государство, Россия — да, стоит, качается многие лета. А село — всегда найдется бескорыстный, кто выручит.

* * *

Кроме почетных грамот и благодарностей, других наград у него нет, званий — тоже.

Рядовые поклонники старой эстрады хлопотали перед Министерством культуры, чтобы присвоить звание народных артистов Вадиму Козину и Изабелле Юрьевой. Это было еще при том Министре, который призывал демократов не выходить на улицу и на столе у которого красовалась фотография Генерального секретаря ЦК КПСС с супругой. Хлопоты были долгие. В итоге ей, Изабелле Юрьевой, все-таки звание присвоили, а Вадиму Козину — нет. Может быть, еще не пришло время? Все же ей, когда присвоили, исполнилось 93 года, а ему еще только 90.

В России надо жить очень долго, чтобы быть оцененным при жизни.

1993 г.

Сенокос, Двор

На этом снимке его не узнают даже самые верные почитатели. Командир отделения автоматчиков сержант Смоктуновский. Да, — он, Иннокентий Михайлович, актёр МХАТа, Народный артист, Герой Социалистического Труда, лауреат Ленинской и Государственной (Российской) премий. Любые звания и награды ему — естественны, а вот две медали «За отвагу» — никак не сходятся с обликом. Слишком застенчив, по существу в театре не сыграл того, кем был сам когда-то. Одна из медалей «За отвагу» нашла его недавно, через 49 лет после событий. Он с донесением переходил вброд протоку на Днепре.

— Почему выбрали меня, а? Догадайтесь.

Иннокентий Михайлович поднялся, расправил грудь, убрал сутулость.

— Я же высокий был. Да-а. Метр восемьдесят четыре…

Он прошел на войне все, что мог пройти сержант. В том числе плен — под Каменец-Подольском, больше месяца плена.

— Кормили баландой, в которой вместе с кишками болтался, извините, кал животных. К нам приходили немецкие агитаторы, звали в армию Власова. Угощали шоколадом. После каждого визита с ними уходило не меньше взвода. Человек 20-30. Я бежал из лагеря, когда нас вели к печам, сжигать. Спрятался под мостом.

Мы размышляем о том, как повернулась бы война, если бы немцы не совершили огромную ошибку, уничтожая наших пленных.

— Это — не ошибка. Это их Бог так направил. Бог есть, вы знаете? Я ведь пропал без вести, и тетка Надя в Красноярске, которая меня воспитывала, ослепла от слез. Это она потом благословила меня в артисты: «Если нравится — иди».

Репетиции, спектакли, съемки в кино, концерты, записи на радио. Так странно было застать Иннокентия Смоктуновского дома за делом несвойственным: он редактировал рукопись будущей книги воспоминаний. Передавая рукопись, фотографии, он чувствовал как бы неловкость за фронтовой снимок.

— Знаете, кто воевал, кто — на передовой… тому, знаете, не до фотографирования было.