Читаем Сборник работ. Девяностые полностью

На сей раз он не нашел ничего остроумнее, как косить траву на военном полигоне — стрельбище, где совсем невдалеке белели плоские фанерные домики-мишени и такие же сплюснутые и оттого смехотворно миролюбивые танки, даже темно-бурый цвет не делал их внушительнее и опаснее. Однако смешного было не так уж и много, скорее, это было безумием, но отец, увидев здесь сочные, свежие травы, не мог удержаться, чтобы не накосить их для своего любимца — старого мерина.

Опасность была явной хотя б уж потому, что в этой ядреной траве то тут, то там валялись полувзорвавшиеся, начиненные небольшими металлическими шариками снаряды, а местами так и целые лежали. И хотя все устремления мальчишек этого возраста были мне не только понятны, а просто-напросто были моими, не помню, чтоб меня уж очень тянуло нагрести полные карманы этой дурацкой шрапнели. Настроение, несмотря на необычность обстановки, было не очень романтическое, скорее напротив — тревожное, неуютное. Я старался поймать взгляд отца, но ему, как видно, все было нипочем, и он с азартом и увлеченностью косил, полагая, должно быть, что его этаким полуметровым снарядом не очень-то и свалишь. Все это действительно хорошо, только как же я-то?.. Однако все вдруг изменилось, стало тревожным, даже непонятным, пугающим. Отец, как ошпаренный, бросился в траву, жестами и нетерпеливым шиканьем заставляя и меня сделать то же самое. Было ясно, что вот сейчас-то и тарарахнет и пропадет моя головушка! Вот уже приближение какого-то грохота ветром донесло… Сейчас — все!

Подъехала небольшая грузовая машина — полуторка. Я никогда не видел раньше, чтобы отец — не раз удивлявший своих товарищей-грузчиков, когда он позже работал в Красноярском речном порту, на спор носивший тяжести, которые никому не были под силу, — чтобы не просто сильный человек вдруг неузнаваемо сник, делая мне из зарослей травы какие-то странные рожи. Но самое поразительное — когда через какие-нибудь, ну, самое большее полминуты подъехала эта машина, отец глубоко и спокойно спал, закинув руки за голову. Нет-нет, что ни говори, а машина эта явно что-то излучала.

«Та-а-к, в выходной денек, когда охрана стрельбища снята-а, мы здесь, на закрытых территориях потихоньку тра-авку пока-аши-ваем, да-а?» Странное дело — отец обычно довольно чутко спал, а здесь, ну, просто как провалился, ничего не слышит и не чувствует. Начальник, тот, что спрашивал про травку, открыл дверцу кабины и встал во весь рост на подножку машины, оглядываясь по сторонам, отыскивая, должно быть, кого-то. Настроение его явно менялось к худшему.

— Эй, пионер, толкни-ка дядю этого, пусть он Ваньку-то не валяет!

— Это не Ванька, а мой папа.

— О, папа!.. А сколько вас сюда понаехало с папой?

— Нас?

— Да, да, да, вас! Кто только что травку-то косил?

— Нас… эта… нас немного… Вот, две лошади! Отец мой да я!

— У-у, как интересно… А как тебя звать? — слышал я что-то страшно знакомое и родное…

— Кешкой…

— О! А я думал — Власом… Ну, мертвая, крикнул малюточка басом, — ворча себе под нос известные стихи Некрасова, направился он к отцу, — рванул под уздцы и быстрей… задремал, — начал он как-то нехорошо видоизменять нашу классику.

Ничего не понимаю. Отец сегодня то сразу засыпал, то быстро, свежо и ясно проснулся и, как своему старому, доброму другу, ни с того, ни с сего ляпнул этому начальнику: «Ну, что, как ты живешь, ничего? Кешка, давай костришко быстренько сваргань, сынок! Картошки испечем, яйчишек сварим. Чайком ребят угостим…» Какое-то время начальник тот хоть и оторопело, но очень внимательно смотрел на отца, вроде заметил на нем что-то такое маленькое, но страшно заинтересовавшее его, что он даже нагнулся несколько. Отец и дядя впились друг в друга глазами. Потом эта немая самодеятельность командиру, наверное, надоела, и он сказал: «Ладно, ты мужик, я вижу, сообразительный, так давай-ка запрягай своих коняшек и чеши отсюда, чтоб глаза мои тебя больше не видели вместе с твоими варёными яйчишками, понял? Ну, вот и давай, милый, намазывай!..» В кузове машины поднялись хохот и улюлюканье.

— Это, брат, совсем не так… Свежий чай да еще на таком раздолье — никогда не лишнее. Варёные у тебя яйца или нет, — просто и мягко говорил отец. Он, как все сильные люди, не любил ссориться и, кажется, даже не умел, а зная, должно быть, что его великолепный рост и статность мужика всегда вызывали расположение окружающих, поднялся.

Тема эта, как видно, была близка и пришлась по душе всей ораве, что приехала под началом неглупого и неплохого парня, и они, вначале обсмеяв отца, чуть не вывалились из кузова, хохоча теперь уже над своей властью, однако самое замечательное, что и сам «стратег» тот вместе с отцом смеялся не меньше. Смеялись все, но сено забрали, сетуя и объясняя тем, что нас засек в бинокль какой-то очень большой начальник, дежурный по военному городку, и что без сена им возвращаться вроде бы даже и нельзя. Указав нам направление, где без помех мы все же могли бы накосить травы, они уехали.