Читаем Сады Виверны полностью

Успех возможен только во время хаоса, но хаоса посильнее того, что был в 1905 году.

А в том, что это возможно, убеждали полицейские отчеты, которые разными путями доходили до Вивенького: «К концу 1907 года число государственных чиновников, убитых или покалеченных террористами, достигло почти 4500. Если прибавить к этому 2180 убитых и 2530 раненых частных лиц, то общее число жертв в 1905–1907 годах составляет более 9000 человек… Подробная полицейская статистика показывает, что, несмотря на общий спад революционных беспорядков к концу 1907 года (года, в течение которого, по некоторым данным, на счету террористов было в среднем 18 ежедневных жертв), количество убийств оставалось почти таким же, как в разгар революционной анархии в 1905 году. С начала января 1908 года по середину мая 1910 года было зафиксировано 19 957 терактов и революционных грабежей, в результате которых погибло 732 государственных чиновника и 3051 частное лицо, а 1022 чиновника и 2829 частных лиц были ранены. За весь этот период по всей стране на счету террористов было 7634 жертвы»[92].

В стране не было ни двоевластия, ни гражданской войны – были импотенция власти и воспаление умов, и в этих условиях исход мог стать летальным. А значит, думал Вивенький, пора присматривать место в рядах победителей, чтобы не погибнуть вместе с кающимися дворянами.

Общество больше всего боялось эсеров, но встречи Вивенького с их лидерами оставляли тягостное впечатление: их деятельность он сравнивал с сухой грозой – много молний, но ни капли дождя. Не похоже, чтобы в решающий час они отважились вскочить на взбесившегося русского коня…

Владимир Львович Бурцев, «Шерлок Холмс русской революции», прославившийся разоблачением Азефа и Гартинга, как-то сказал Вивенькому, что кадеты, октябристы, даже эсеры на самом деле хотят превращения России в Англию, Германию, Францию, на худой конец – в Америку, но только большевики мечтают о сохранении России как таковой и готовы ради достижения своей цели переступить любую черту, пожертвовав ради России даже самой Россией: «Россия перестала быть одной семьей, но они отказываются это понимать и принимать, и в этом самым странным образом совпадают с нашим монархом. На самом деле они не хотят ни империи, ни республики, их мечта – orbis terrae, круг земной, о котором писал Августин, весь мир – мир без границ между раем и адом. Новая семья – вот о чем их самая сокровенная мечта».

«Жандармы говорят, что революционеры бывают трех видов: наши агенты, циничные негодяи и просто дураки, – сказал Бурцев. – Большевики как раз из циничных негодяев. Они громче других кричат об идеалах, но на самом деле идеала у них нет – они взывают к инстинкту. Отсутствие цели иногда может быть даже спасительным, а вот отсутствие идеала – смертельно опасно, ибо стирает границу между человеком и вещью».

Вивенькому доводилось разговаривать с большевиками – они показались ему ницшеанствующими сектантами. Впрочем, они знали, чего хотят, среди них было немало прагматиков, которые ради достижения цели были готовы без колебаний преодолеть величайшее русское зло – безоглядный гуманизм, и это обнадеживало.

Пока в пепельнице горели списки и планы, он курил у окна, бормоча себе под нос:

– Давай, старый крот, давай, хорошо роешь, но можно и веселее…

25 октября 1917 года в Петрограде пошел желтый снег.

Тем вечером в Народном доме императора Николая II давали Верди – «Дона Карлоса» с Шаляпиным в главной роли.

Столичная публика, равнодушная к итальянцам и давно привыкшая к тому, что величайшим на свете композитором является Вагнер, была покорена волшебной игрой русского великана, который был облачен в царственный пурпур и очень реалистично приволакивал ногу, как настоящий подагрик.

Ни отключение электричества, ни пушечные выстрелы с Нарышкинского бастиона и крейсера «Аврора» не помешали гению оперной сцены довести спектакль до конца и насладиться овациями и визгом поклонниц.

После представления Преториус помедлил на лестнице, закуривая папиросу и выглядывая извозчика, но извозчиков не было, и неторопливо двинулся через Александровский парк к проспекту.

У выхода из парка его догнал Дыдылдин.

– Если не возражаете, составлю вам компанию, Георгий Владимирович?

– Пожалуйста. Мне кажется, Иван Иванович, или снег действительно желтый?

– Желтый, Георгий Владимирович, как в «Записках из подполья».

– И у Анненкова «желтый снег, облипающий плиты».

– В детстве желтый казался мне таким счастливым цветом… Кажется, трамвай! Поспешим?

Они втиснулись в переполненный вагон, за ними вскочили два матроса – рослые, красивые, спокойные, с красными бантами на бушлатах, с винтовками.

– Ну и запах, – вполголоса проговорил Дыдылдин, кивая на матросов.

– Паленая шерсть, – сказал Преториус. – Стояли слишком близко к костру.

Когда трамвай взлетел на Дворцовый мост, в вагоне стало тихо. Все смотрели на военных, сгрудившихся у костров, которые бросали блики на стены Зимнего.

– Юнкера, – сказал кто-то.

Матросы переглянулись.