Читаем Сады Виверны полностью

Не было дня, чтобы Шурочка не плакала, чтобы не вспоминала Георгия, почти каждый день писала ему письма, которые потом сжигала. Глядя на малыша, гнала прочь мысли о самоубийстве. Жила по часам, пытаясь занять каждую минуту. Занялась переводами Бодлера и Гюисманса, требовавшими напряжения всех сил. Через три года сорвалась – познакомилась в кафе с итальянцем и отдалась ему, но испытала только боль, стыд и отчаяние. Узнав Ольгу Оскаровну получше, она перестала изливать ей душу, а к кушеточникам, входившим в моду, не пошла, потому что не могла откровенничать с чужими людьми. Наказание молчанием стало таким же тяжелым, как невозможность установить отцовство Георгия-младшего…

На столик упала тень, и Шурочка подняла голову.

Перед нею стоял подвыпивший господин в канотье, который явно хотел завязать с ней знакомство. Краснолицый, высокий, с наглыми усиками, он вызвал у нее прилив отвращения.

– Laissez-moi vous tenir compagnie, ma belle femme aux yeux verts?[87]

– Non, s’il vous plaît, non![88]

Но он уже взялся за спинку стула, намереваясь сесть напротив.

И вдруг за его спиной раздался голос:

– Ouste, salaud![89]

Господин в канотье резко обернулся – перед ним стояла дама с тростью в руке, лицо ее было наполовину закрыто шелковой белой маской. Голос ее был спокоен, но тон не оставлял сомнений, и канотье, что-то пробормотав, вприпрыжку удалилось.

– Merci beaucoup, madame, – пролепетала Шурочка. – Vous m’avez sauvé du méchant…[90]

– Да он просто пьяница, милая, пьяница и глупец. – Женщина опустилась на стул и представилась: – Варвара Петровская, укротительница дураков. Извините, что заняла место без приглашения, – устала.

– Это честь для меня, мадам…

– Однако дурак-то он дурак, а цвет ваших глаз сразу схватил!

Шурочка с облегчением рассмеялась.

К вечеру они были на «ты», а уже на следующий день Шурочка с радостью поняла, что наконец-то встретила родственную душу. Варваре можно было рассказать все без утайки, даже стыдное, и стыд уже не казался стыдом.

– Господи, Шурочка, давным-давно я влюбилась в студента, – вспоминала она, – и так влюбилась, что однажды умоляла его взять меня средь бела дня в Юсуповском саду! В кустах, как распоследнюю блядь! И если бы нас застали врасплох, поверь, мне было бы наплевать. Я шла на свидание, не надевая панталон, чтобы в случае чего быть готовой исполнить любое его желание в любом месте. Да со мной такого никогда не бывало – ни до, ни после него!

– Но ведь любовь нельзя свести к животному, самочьему чувству…

– Важнее помнить, что любовь и стыд несовместимы. Самочье чувство… Ах, милая, я чувствовала себя бессмертной небесной самкой, а иногда даже каким-то бесполым существом вроде Эроса, и это было такое счастье…

Варвара, по ее словам, потеряла свою любовь, попав в страшную железнодорожную катастрофу, после чего была вынуждена скрывать лицо под маской.

Шурочка с наслаждением пила вино на террасе с видом на море, лежа на широкой тахте. Варвара лежала рядом, и Шурочка не стала скрывать от подруги, что немножко завидует ее ногам – стройным, крепким, и Варвара, рассмеявшись, подняла подол еще выше, обнажив прекрасные бедра, а потом нежно поцеловала Шурочку, и та ответила, Варвара расстегнула ее блузку и приникла губами к ее груди, и Шурочка зарылась лицом в ее волосы, и когда рука Варвары легла ниже ее живота, не сдержалась и лизнула грубый шрам, уродовавший лицо подруги…

В мае на набережной появилась молодая русская женщина в очках с синими стеклами.

Княжна Софья после скандала с Вивеньким – он мимоходом соблазнил ее пастушку Аннушку – нуждалась в отдыхе. Сафо не собиралась расставаться с отцом своих детей, нет и нет, но хотела сделать паузу, и Вивенький отнесся к этому с пониманием. Договорились, что в сентябре он привезет детей в Ниццу, где они вместе проведут две недели, а потом вернутся в Париж.

По приезде в Ниццу, тем же вечером, немолодая монахиня, нанятая взамен Аннушки, подвела Сафо к столику, за которым пили вино Варвара и Шурочка.

– Вы так заразительно смеетесь, словно ваши бокалы полны счастья, – сказала она. – Можете звать меня Сафо. Сафо Митиленская.

– Эринна, – представилась Варвара. – Эринна Лесбосская.

– Коринна, – поддержала игру Шурочка. – Коринна Фиванская.

Лето 1907 года стало самым счастливым в их жизни.

В самом начале карьеры Вивенький думал, что секретный агент – лицо совершенно анонимное, вроде Железной Маски или Гомера, известное под настоящим именем самому узкому кругу посвященных. А как еще понимать слова Павла Ивановича Уствольского о кукловодах, повелевающих миром?