Читаем Сады Виверны полностью

21 ноября умер Франц Иосиф I, император Австрии, король Венгрии, Богемии, Хорватии, Славонии, Галиции и Лодомерии, правивший 68 лет.

23 ноября в Петроград из Франции вернулась Шурочка Одново с сыном.

Мадам Одново неважно себя чувствовала, поэтому попросила Георгия съездить на вокзал.

При виде Георгия у Шурочки подкосились ноги, но и ему, и Георгию-младшему показалось, что она хочет пасть на колени. Преториус успел подхватить ее, а четырнадцатилетний мальчик пережил вспышку ненависти к незнакомцу, смешанную со стыдом за мать.

Всю дорогу от вокзала до Гороховой они говорили о покойном Якове Сергеевиче и родителях Преториуса, умерших в прошлом году в один день.

После обеда Шурочка сказала, что ей необходимо поговорить с Георгием, и они отправились в пустынный Юсуповский сад, сели на ту самую скамейку и закурили.

Он ждал объяснений, может быть, извинений, глядя искоса на ее дрожащие пальцы и боясь разрыдаться: роды и испытания превратили Шурочку в ослепительную красавицу.

Наконец она отбросила папироску, повернулась к нему, хотела сказать: «У меня под юбкой только чулки. Пожалуйста, давай сделаем это прямо сейчас. В кустах, на аллее – где прикажешь. Я ждала этой минуты пятнадцать лет, Георгий, ну пожалуйста!» – но с огромным трудом выдавила из себя:

– Ну пожалуйста…

И этого ее ну пожалуйста, от которого у него перехватило дыхание, Георгию хватило до конца жизни.

Ночью в постели она рассказала ему о сыне, своих терзаниях, о письмах, которые писала все эти годы, но сжигала, однако умолчала об Эринне, Сафо и Коринне.

– Мизинец на твоей левой ноге меньше, чем на правой, – сказал он, – бедра – как у индийской танцовщицы, а левая грудь целиком помещается у меня во рту.

– Ты хочешь сказать, что любишь меня?

– Когда тебя нет рядом, я хромаю.

Обвенчались они в канун Рождества.

Поздней осенью 1916 года все умы, все чувства, все жизни были захвачены Эросом истории, который не знал границ между либералами и консерваторами, революционерами и охранителями, крестьянами и аристократами, поэтами и извозчиками. Любовные ласки, гром пушек на Западном фронте, политика, салонные разговоры, дворцовые интриги, убийство Распутина, цвет неба, воздух, вино, стихи – события, чувства, идеи – все, все, казалось, имело одну и единую природу, все было раздражено и воспалено, все изнывало и клокотало, все содрогалось в эротическом экстазе, требующем разрядки, взрыва, вопля, облегчения, наконец, потому что на эту жизнь between the dragon and his wrath[94] уже не хватало сил…

И, кажется, никому и в голову не приходило, что Эрос истории не имеет ничего общего с милыми крылатыми существами – амурами и купидонами, вооруженными игрушечными луками, какими их изображают на открытках, что на самом деле он ничем не отличается от всех этих зевсов и аполлонов – грозных и грязных древних богов, смрадных порождений мрака и хаоса, неудержимых, безжалостных и безмозглых, которые рыщут в поисках жертв, а не сторонников или противников.

Все болело, все горело, все рушилось, но при всей готовности к действию люди как будто ждали разрешения, команды «можно», хотя каждый понимал под этим «можно» что-то свое, особенное, иногда страшное, но всегда – стыдное, потому что свободу можно обрести, только переступив через стыд.

Это «можно» прозвучало в феврале семнадцатого, когда в Петрограде на всех углах висели афиши с броской надписью: «Николай отрекся в пользу Михаила, Михаил отрекся в пользу народа».

На улицах бушевали возбужденные толпы, городовых и околоточных хватали на улицах, вытаскивали из квартир, ловили по чердакам и подвалам, избивали и убивали сотнями. Их трупы плавали в Неве и Обводном канале, висели на фонарях и валялись в подворотнях.

Но самое сильное впечатление производили уличные казни, когда живых полицейских привязывали к железным кроватям, обливали керосином и поджигали, а вокруг приплясывала и улюлюкала толпа, наслаждавшаяся воплями несчастных и запахом горелого мяса. И в этой толпе были не только солдаты и матросы, разграбившие винный магазин, не только уголовники и бродяги, но и гимназисты, и университетские студенты, и семинаристы, и дамы в мехах, с томиком Блока в сумочке…

А вокруг беснующейся толпы бегал оборванный дурачок, который выкрикивал только одно слово:

– Леворюция! Леворюция!

Ему со смехом кричали:

– Да революция, дурень! Ре-во-лю-ци-я!

Но он по-прежнему гнул свое:

– Леворюция! Леворюция!..

– Это у других народов революция, – проговорил солидным басом господин в дорогой шубе и мурмолке, похожий на профессора, – а у нас, конечно, самая настоящая леворюция. – И со вздохом добавил: – Сон разума на Западе порождает чудовищ на Востоке…

Профессор вдруг погрозил Преториусу пальцем и удалился, заложив руки за спину и тяжело раскачиваясь из стороны в сторону.