Читаем Ропот полностью

Это происходило настолько быстро, что Серый Пёс не успевал ещё не изъятыми у него частями себя ощутить потерю. В отчаянии он бросался к уже опустевшим помещениям своего естества, понимая, что в доли секунд он перестанет быть. И тут он случайно, той крупицей сущности, которая у него ещё осталась, понял, что внутри его, есть одна тень, фигура, его сумеречный незаметный двойник, который за счёт своей скрытности хранил главное — ту самую невыразимую частицу, которая и была исчерпывающим описанием Хренуса, именно невыразимость и делала её недоступной для ветров и демиургов. Хренус в последнем судорожном движении, превращаясь на ходу в туман, сосредоточился на этом едва различимом слове и вскричал:

— «Поэт!»-

НЕОБЫЧАЙНО СИЛЬНАЯ ВСПЫШКА

Так же стремительно, как и тогда в яблоневом саду, перед глазами Хренуса возникли новые декорации — гигантского павильона, сверкающего зала; его стены были составлены из полупрозрачных зеркал, сквозь которые виднелись кроны деревьев Серебряного Леса. Должно быть, этот зал находился в самом его центре. Вокруг Хренуса на многие десятки метров расходились начищенные полы, по которым абсолютно безмятежно парами и поодиночке ходили те самые псы Серебряного Леса, столь недостижимые ранее. Наконец-то, он может узнать, что они из себя представляют, наконец, он в равных с ними условиях, наконец, это не растворяющееся наваждения, а крепкосбитая реальность.

Сквозь стены зал пропитывался многоголосым перезвоном серебряных листьев.

Серый Пёс почувствовал, как внутри началось едва заметное шевеление, едва ощутимая немощь схватила его за лапы. Но этого пока было недостаточно, чтобы разрушить мёртвый цемент.

Он медленно подошёл к ближайшей группе псов. Они не обращали на него внимания и спокойно продолжали свой разговор. Их голоса напоминали звон маленьких колокольчиков:

— «Выйти, блядь, надо отдохнуть нормально… Джокер-покер, фишки покидать»-

— «Да там, блядь, чтобы выйти бумажка должна каждый день рисоваться»-

— «Да когда эта бумажка, блядь, нужна была? При царе кобзаре, когда хуем дрова кололи!»-

Хренус сплюнул от досады прямо на сверкающий пол, услышав эти речи. Он прошёл чуть далее к группе из трёх псов:

— «А это как в том анекдоте про Часнакаса и решалу в деревянном празднике»— сказал первый.

— «Аааа, даааа»— ответил второй.

— «Ты чего, говна въебал, какой Часнакас?»— возмутился третий.

— «Никто никогда не знает, о каком анекдоте идёт речь, когда так говорят»— подумал Хренус.

Рядом с ним раздался ещё один голос пса Серебряного Леса:

— «Ебануться, туфли гнутся, каблуки сейчас оторвутся!»-

И ещё один:

— «Да мне похуй, мне просто интересно»-

Серый Пёс не мог поверить, что эти псы, столь утончённые в своём виде, представляли из себя зауряднейших личностей, ничем не отличавшихся от самых посредственных бродячих псов.

И всё равно, что было тем ощущением, что заставило его потянуться к ним, поверить в их исключительность? Что движило им тогда, в покоях, когда он уже, казалось, встал на путь отрицания? Что за слабая надежда продолжала плавить его нутро?

Ответ пришёл сам собой — это была ностальгия.

Теперь Хренус задумался. Теперь, после всего прожитого, ему хотелось понять, что для него значит ностальгия. Он зажмурился, чтобы впервые начать самостоятельно слушать. Ведь только благодаря Прослушиванию он находил свой путь. Сначала в голове его возник образ — буква, пролетающая по кривой траектории в росистом воздухе среди сосен; сделав эксцентричный вираж, она вонзается в смолистый ствол на высоте нескольких метров над землёй, ржавый цвет буквы маскирует её на коре. Некоторое время слышен только отдалённый лай и капельный фон леса, но затем буква начинает дрожать, застряв в созданной ею же ране, и это дрожание создаёт звучание:

«Ностальгия — болезнь деградирующего разума. Она поражает только отработавший свой ресурс ум; ум, утративший аккумуляторную способность чувствовать. Щелочь полуразложившихся опытов стекает из его проржавевших швов. Эти выделения вызывают непроизвольные галлюцинаторные видения, полные скребущей досады от невозможности возвращения.