Читаем Ропот полностью

Хренус подумал о том, как нелепо они себя ведут. От понимания того, что именно о них он вспоминал в таком душераздирающем ключе, Хренус досадливо поморщился. Эта гримаса напомнила ему о чавкающей морде кота, свёрнутой внезапным тиком.

— «И какие стихи ты сочинил, Хренус?»— продолжил фарс Блеск — «Может, прочитаешь нам что-нибудь? Из последнего»-

— «Эх, Блеск, ты говоришь профанные вещи, разве ты не знаешь, что есть поэты, которые за жизнь не написали ни строчки?»-

— «Ну откуда мне знать? Я же так, просто. И ты, дай угадаю, относишься к последним?»-

— «Я отношусь к тем, кого сама жизнь сделала поэтом, кто подсознательно выбирал только те дороги, которые вели его к этому результату. Дороги эти часто бывают мучительными, в первую очередь, для самого идущего. Пусть раньше я думал об этом только как о житейских передрягах, теперь же я понимаю, что всё неслучайно и взаимосвязано. Это была лишь рябь на поверхности воды, а пучина всегда грезила бурей»— Хренус внимательно посмотрел на Блеска — «Стихи применимы только к конкретной ситуации, для нынешней же стихи и вовсе уже не нужны»-

— «Языком ты чесать горазд, Хренус. Впрочем, за тобой это и раньше водилось, любил ты напустить торжественности, нагнать мути»— в голосе Блеска звучали снисходительные интонации.

— «Вот и я ему об этом говорю»— вставила Лола.

— «Каждый пытается реабилитироваться за свои боли, свои корчи, своё унижение, но мало, кто находит способ. Большинство просто тратят время втуне. И прекрасно это понимают, безуспешно пытаясь забыть»— ядовито сказал Хренус.

— «Это неважно, Хренус»— сказал Блеск — «Теперь нам не надо ничего делать, нашей шерсти никто больше не касается, нам не надо есть, нам не надо выслеживать людей взглядом, нам не надо погружаться в различные ландшафты, попросту говоря, не надо бесконечно гоняться за изменчивым. Поэтому теперь мы спокойны, никакой реабилитации не нужно»-

Он улыбнулся:

— «Видишь, я тоже могу говорить красиво, для этого не нужно быть поэтом»— в речи Блеска речи осколками звучала риторика Хренуса; их позвякивания были подчинены ритму дешёвого разговора.

— «Это не красота. Это просто образ, а он сейчас никого не впечатлит, сколько бы кто-либо не прилаживал друг к другу элементы, создавая гибрид, маргиналии не привлекут внимания; в современном разговоре важен сам факт и эмоциональная отдача, а она сильнее всего достигается именно за счёт простых, предельно простых слов — ненавижу, люблю и прочее. Именно поэтому поэты и обречены на непонимания»-

— «О, Хренус ты сказал про любовь, когда-то я от тебя это уже слышала»— сказала Лола, подняв брови в жесте вызова.

— «Да, Лола, я когда-то тебя любил»— просто ответил Хренус.

— «И поэтому ты убил меня? Чтобы я не могла любить других?»— Спросила Лола.

Хренус уже не вспомнил, как сразу после гибели Блеска он заскочил в подворотню из стеклянного дома дождя, как звучал за его спиной громадный чертог грома, как смотрела на него Лола, не понимая, от чего у него такой безумный взгляд, как он не отвечал на её вопросы, проходившие рикошетами по его шкуре. Он не вспомнил минуты своего молчания, пока он в последний раз смотрел на неё, и то, как, наконец, бросился в одном решительном броске, подобно тому, как много раз бросался на других псов в жестоких уличных схватках, не делая никакого различия между теми ситуациями и этой, и как затем покинул подворотню, не оглядываясь.

Он только вспомнил, как Шишкарь, впервые увидев его после случившегося, спросил:

— «Теперь мы сами по себе, да, Хренус?»-

Теперь на шее Лолы, словно отметки криминалиста, явственно-тоскливым точками проступили места того самого укуса. Глядя на них, Хренус начал говорить: