Читаем Ропот полностью

Художник смотрел на перечеркнутый лист затравленным взглядом человека, который под пытками пытается в маленьком окне с фрагментом неба увидеть что-то; пытается настолько мучительно, словно хочет выдавить свою душу сквозь окно (Напрягшиеся жилы на шее), лишь бы только избежать мук. Почему же он всё время ощущает внутри себя такое жгучее, клокочущее желание самовыражения? Оно буквально распирает его, как котёл распирает пар. Это графоманство или он не нашёл литейную форму для раскалённого металла великого произведения, что так мучит его своим нерождённым состоянием? Стоят ли чего-то эти усилия? Почему-то всегда в такие моменты осознания собственного бессилия у него начинал болеть живот; художнику из-за этого казалось, что именно там и сосредоточена вся та энергия невысказанности. И вот, не изменяя сложившейся практике, это произошло снова.

Только теперь у художника появилась парадоксальная уверенность, что то самое крошечное окошко вобрало его в себя. Он взял со стола канцелярский нож и решительным движением распорол своё нутро.

Пять ударов росы о склон

И рана засмеялась, захохотала

Превратилась в ухмылку горизонта,

Под линией которого всё было неправильно,

Но и над линией которого всё тоже шло не так

А сверху, сквозь ноздри в пене, сквозь фривольные описания, сквозь сутолоку суставов, сквозь льды весов и руины сна, сквозь обезлюдевшие виселицы, сквозь чужие руки, действующие в отдалении и чужие губы, улыбающиеся над пустынными берегами, сквозь себялюбивые, расточительные закаты продолжал падать трагический в своём медленном нисхождении снег.

Маска была разгневана, её озорство сменилось злобой

Теперь и луна, и волк боялись показаться (тем более, что в прошлый раз они пропустили свой выход)

Ничто не звучало

В прорезях маски бушевал яростный шёпот

Повелитель дымного зеркала, в котором отражается часть комнаты

Порой, краем глаза видишь в отражении несуществующее движение,

Вещи, существующие только в зеркалах,

Сущности, населяющие воздух одиноких зеркал

Все они стеклистым калейдоскопом текли по безжизненной поверхности маски

Больше нет дрожащего страха, наэлектризованной робости. Движение глаза в игольном ушке неба, той его бессмысленной части, что видна отсюда. Мусорная серость домов, ненужные ножи, кастеты, шокеры, газовые баллончики выпадают из потерявших интерес рук, улица рвёт и мечет, смеётся бульваром… здесь всё такое одинаковое, так одинаково уходило прошлое время — за бетонные заборы с причёской колючей проволоки, за светло-меланхолические улицы, за зелёные сети, прижимавшиеся к обрушающимся балконам (Объятия водорослей), за недостижимые облики и нанесённые смыслы, за вопли ярости на предрассветных сумерках, за никотиновые отравления под звуки пространного радио, за бессмысленную веру в фальшивые наркотические откровения. Из всех этих локаций оно ушло в одну большую воронку.

Эмпатия, дистанция, довлеет, подтекст, галлюцинат, портрет, скелет, квадрат

Заимствованные строки приносили с собой болезни своих создателей

Портрет на стене за ночь совсем изменился

Снег, падавший из других ситуаций, растворялся в тёмных водах, окутавших Его

Он находился во сне, и сон его уподобился водам — застойным, грустным водам, смыкавшимся над псом, как крылья ночной птицы

Маска заговорила, но голос её был столь громок, что просто оглушил мироздание, не дав расслышать слова

Её голос вывел всех из обмоток сна

Жестокое пробуждение… Ад аскетических форм… Чёткость вымывает эзотерический смысл, мы относимся на много лет назад, падаем с грохотом в железную раковину, нас застилает веерообразная рука… Рука чего-то незримого, чего-то веского и многозначительного, готового рассказать всё. Возможно, ранее вещи и предавали нас, но теперь мы угрозами и шантажом выторговали их сквозьзубное содействие.

Возникновение нового пространства, замаскированное сполохом фраз, произошло совсем незаметно — фасетчато сложились мозаичные образы, в которых на миг мелькнуло — и застыло — изображение столь знакомой Хренусу комнаты Холодного Дома. Всё было неизменным: пол, стены, та же фальшиво-непроницаемая темнота за окном.

Вот только теперь Серый Пёс уже привык к этому интерьеру, и привычка истребила страх. Он будто находился в зале ожидания, не зная сколько ему придётся здесь пробыть (Зудящее нетерпение гуляет под кожей). Хренус посмотрел на истёртые половицы — «Газовый Пёс вроде и демиург, а пол себе нормальный сделать не может»— проскочила забавная мысль.