Читаем Ропот полностью

ночь его сторожит,

ночь, переполненная толпой,

а эта толпа лишь одно лицо,

лишь один зов,

лишь одна тень

— Филипп Супо-

На рассвете художник пришёл в отчаяние. Всю ночь он чудовищным усилием воли высекал из неподатливой породы ту искру, которая должна была вдохнуть жизнь в множество образов, связанных торжественными гирляндами слов; всю ночь невыразимое облекалось в постижимую форму. И вот комиссия утра корректорским светом оценила результат его деятельности: надуманные строки самолюбования — утомительные и бестолковые. Непригнанные образы и чувства сминали друг друга в нескладную стопку цветистых бумаг, будто кто-то, в спешке убираясь, свалил вместе цветной картон, обрезки обоев, репродукции картин, фрагменты прозы и поэзии. Теперь художник видел все бреши, зазоры, несогласованность и первородную банальность его замысла. По мере того, как происходила эта оценка он мог наблюдать, как на его глазах растворяется ценность его работы, выпаривается смысл, оставляя лишь сухую кожу печатных букв (Мусор, гонимый по обочинам ненужных дорог)

Некоторое время художник стоял неподвижно, а затем обессилено упал на стул. Лицо его отображало усталую измученность; он с тоской посмотрел на полку, где светились на корешках книг шедевральные заголовки и легендарные имена. Что знали те писатели, чего не знает он? Каким секретом владели? Если бы только он мог узнать у них. Если бы только мог спросить совета.

Впрочем, глубоко внутри он понимал, что никакого секрета нет.

Художник взглянул в окно. Прямо перед собой он видел голое чёрное дерево. Каждая его ветка заканчивалась крупной каплей воды, выглядевшей, как пузыри на концах стеклодувных трубок. Почему-то это зрелище воодушевило его. Он твердо решил начать сначала и сел писать книгу — уже с новой формой, новым подходом:

«Родительские ирисы покачивались в саду одного дома. О нём мне рассказали лишь однажды, в тот период, когда длина коммуникационных каналов достигала 650 километров, а дни вертелись в авангардном ритме.

После своего разоблачения я быстро принял на себя другую роль — мудреца, аскета и рационализатора, проповедовавшего на заброшенных улицах. Мимо забегаловок, ларьков с копеечной одеждой, разрушающихся готических и модерновых зданий, невзрачных складов 19-го века, обледенелых переулков, проржавевших металлических сеток и квартир на последних этажах летела моя речь, подогретая тёмным осознанием — тяжёлая, как поезд, блестящая, как самолёт.

Эта речь содержала необходимые шипы, реверберации, горечь, небольшую дозу житейской мудрости и много обглоданных, побелевших костей. Она не могла оживить мёртвых, но могла бы задеть тех, кто ещё не пресыщен очевидными мыслями».

Это было слишком похоже на то, что он писал раньше. Он перечеркнул весь текст, а затем начал с новой строчки:

«Ввиду экономии времени, форма дальнейших глав будет подчинена принципу максимально сжатого описания событий».

Художник, немного подумав, снова зачеркнул написанное и вверху листа добавил цитату в качестве эпиграфа:

«Рассвет был дик, как иностранец»

Борис Поплавский

Затем он некоторое время беспутно смотрел на лист. И вновь свет проявил: мертворожденные фрагменты повествования, несвязность повествования, отсутствие замысла, нелепые формулировки, ненужное умничанье и, наконец, собственное творческое бессилие. На бессилии его глаза заслезились.