Читаем Ропот полностью

Издалека, как будто бы по ту строну небосклона, зазвучал глухой звук ударов колокола. Завороженность псов, вызванная исчезновением Лиса, спала, но странным образом никто, как будто по взаимному сговору, не обмолвился об этом ни единым словом. Теперь все понимали, что внушительность фермы — это осознание того факта, что от неё зависит их выживание (Крепость стойко выдерживала натиск стихий).

Псы вошли в густые травы, покрывавшие склон. Их процессия теперь спускалась к изгороди, отгораживавшей яблоневый сад от леса. Проведя взглядом вдоль забора, добротно склоченного из серого штакетника, Хренус внезапно увидел свежий подкоп, сделанный сбежавшими кроликами. Всё складывалось, как удачное гадание — само собой.

— «Помоги-ка Шишкарь»— Хренус начал энергично разрывать подкоп. Всего через две минуты упорного рытья псы увеличили ход до достаточных размеров.

— «Фуух, блядь»— устало отвалился от ямы Хренус — «Ну, пошли»— и сам первый сунулся в лаз.

Как только Хренус попал внутрь сада, его в первую очередь поразила необыкновенная ухоженность последнего — на земле почти не было паданцев, а те, что там находились, явно упали за несколько ночных часов. Деревья были высажены непревзойденно симметричным образом, формируя аллеи и улицы целого яблочного города. Конец того плодового проспекта, на который вышел Пёс, упирался в прямоугольные коробки — искомые крольчатники (Комфортабельные минимальные жилые ячейки).

— «Идём тихо, без пиздежа, подходим и всё делаем, как условлено»— прошептал Хренус и медленно побрел вниз по проспекту. От тротуаров, образованных немногочисленными опавшими листьями, шёл равномерный шелест, а сверху, из крон деревьев, исходил приятный аромат. В подобных условиях было бы крайне легко забыться, но тревога подстегивала чувства Хренуса, заставляя его воспринимать окружение настороженно. Его зрение было приковано к блокам крольчатника, становившимся всё ближе, а слух старался выхватить любой подозрительный шум. Однако пока что ничего, кроме слабого шуршания листьев, да тихих звуков, издаваемых другими псами, слышно не было.

Всё сильнее и отчётливее становилась гравюрная торжественность зданий фермы, всё отчётливее звучали под их каменными костюмами торжественные рожки и горны. Сияние невидимых рек, падавших из кувшинов статуй, высокие расписные своды, тяжёлые двери, густо пахнущие столетним деревом, возникали в ощущении, создаваемом этим местом. От этого оно само начинало светиться, точно облицованное золотом; в нём было извечное движение, словно какое-то из зданий вмещало в себя водяную мельницу.

Псы вышли из сада на достаточно небольшую площадку — прямо между массивом основного здания и клетками.

Справа вдруг донесся странный скрип — псы немедленно приготовились дать бой. Но приглядевшись, они увидели, что источником звука было кресло-качалка, стоявшее под яблоней. На сидении лежала забытая газета (Старческое одиночество и заброшенность).

Хренус немного задрожал, но постарался взять себя в лапы и придать своей морде холодно-целеустремленный вид.

— «Так, ну все, поехали»— прошептал он. Стараясь быть как можно ближе к земле, его подельники поползли по направлению к крольчатникам. Вот они уже скрылись в темноте, и вскоре Хренус услышал:

Щелчок открывающейся защелки

Скрип дверцы

Сдавленный писк

Хруст костей

Шуршание сумки

Тихую ругань

Еще немного подождав, Хренус засеменил к дому. Когда он приблизился к стене, его обдало волной мрачной тошноты — уж больно кладка необработанных камней напоминала о стенах Холодного Дома.

«И окна здесь такие же тёмные, как будто бы заклеенные чёрной бумагой»— подумал Хренус. Именно в этот момент впервые Прослушивание началось само по себе. Жуткая стонущая музыка, наезжающие на друг друга листы диссонансов, стоны расходящихся по швам инструментов; звуки, издаваемые ими, невпопад в неуклюжей манере тыкались друг в друга уродливыми головами глубоководных рыб.

Теперь же оно стало источником дискомфорта — именно эта резкая смена привычного и приятного на необъяснимое и страшное стократно усилила эффект звучавшей какофонии. На лбу Серого Пса выступила испарина (Белый налёт — болезнь сыплющихся статуй), лапы подкосились и Хренус, как марионетка, нити которой кто-то обрезал, обмяк на стену дома. Камни был холодные, склизкие, и это тактильное ощущение еще больше усилило тошноту.

По сравнению с этим клейким ужасом ощущения, которые Серый Пёс испытывал на пути к ферме, казались фальшивыми, игровыми. Теперь он с выпученными глазами, перед которыми всё расплывалось, напоминал испорченное чучело, выброшенное на свалку. Во всём теле волнами прокатывалась душевная тошнота — отвращение к самому себе, к своей жизни, вознесшееся из пропастей подсознательного и вторгшееся в чертоги разума Серого Пса, ужас перед новой ипостасью.

«Это не моя музыка»— брешь единственной мысли, которая начала склоняться на разные лады в его мозгу, ведь ничего другого он подумать не мог, и сознание ухватилось за этот единственный сформулированный клочок речи —

«Музыка не моя это

моя не это музыка

не музыка моя это

не это музыка моя