Вокруг него спиралями проворачивались абстрактные белые потоки. В них всё чётче становились различимы индивидуальные частицы, и Серый Пёс увидел, что это — бегущие призрачные псы, больше всего похожие на породистых благородных борзых, но несомненно более грациозных и невесомых. У них как будто бы было по восемь ног, которыми они с неестественной лёгкостью отталкивались от земли, то соединяясь, то снова разделяясь в собачьем потоке. Хренусу жутко захотелось каким-то образом слиться с этими псами, сойтись с ними. Ему даже начало казаться, что в этой бесконечной массе наверняка есть некая собака, в которой он мог бы найти спутницу для вечного бега в благовонном саду, свободному от травматических опытов. Идеальное времяпрепровождение в ласковую пору.

Но что-то глубоко внутри смущало Серого Пса. У этих бесконечно прекрасных собак не было ни ртов, ни глаз: их тела представляли собой лишь силуэт. И куда они направлялись, почему от них он слышал звук, напоминавший лишь рокот океана? Эта мысль не давала ему покоя; захваченный ей, он уже двигался машинально и в какой-то момент заметил, что поднимается всё выше и выше. Он смотрел на круговорот движения псов уже с высоты птичьего полёта; он увидел целое море собак, извивавшееся между деревьями.

На горизонте возникло какие-то зарево или, скорее, Сияние.

«Наверное, эта группа особенно просвещенных псов двигалась сюда»— подумал Хренус, и душа его наполнилась вибрациями ожидания. Но чем ближе приближалось Сияние, тем больше сомнения брали верх над трепетом в его душе. Сияние шло плотной стеной, оно расширялось, захватывая всё больше Серебряного Леса, двигая свою границу всё ближе к псу.

«Псы бегут не просто так — они убегают от этого сияния»— жуткое осознание отяготило Хренуса. А Сияние всё больше принимало черты марева над другим лесом, только со стократно усиленной интенсивностью. Отягощенный ужасом, он упал, как подстреленная птица, в жутком параличе, совершенно не зная, что будет, когда его тело, отяжелевшее и лишенное духовности, ударит о темную землю. Но тут же понял, что Сияние быстрее его падающего тела.

Сверкающая стена всё ближе

Ближе

Ближе

Сухой звук сжигаемой фотопленки.

Хренус рухнул в сухую листву. Оглядевшись, он понял, что находится на опушке леса. Другого леса. Перед ним стоял, тяжело дыша, Шишкарь. Морда Чёрного Пса была в крови.

— «Ну… Фух… Кажется… Всё»— с придыханием проговорил Чёрный Пёс и, приподняв голову, улыбнулся Хренусу из-под шляпы.

Прорвался в отдалении гром, и по всему лесу пошел дождь.

Глава 4

ФЛОГИСТОН

По всему лесу шёл дождь.

Так продолжалось уже несколько дней. Где-то в чаще потоки омывали каменные статуи спящих титанов и невообразимые забытые сооружения. Всё пространство наполняла перкуссия капели, сливавшаяся в оглушительный гул сотен тысяч плакальщиц.

На время, пока шли дожди, псы перебрались с Точки во временное пристанище, которым стали заросли папоротника — их широкие листья давали хоть какое-то укрытие от вездесущих небесных вод. Эти несколько дней были временем отдыха, справедливым вознаграждением за переживания, лишения и риски, наполнявшие жизнь стаи. Псы только и делали, что поглощали добытых кроликов и спали; все, как один, были молчаливы — комфорт сытости позволял каждому кутаться в собственные мысли. Тяжелая штора дождя же служила барьером, сторожившим покой стаи.

Хренус пребывал в теплой дрёме. Он почти забыл о странных, пугающих происшествиях, терзавших его ещё совсем недавно. Лишь изредка уже отупевшая тревога тёмными очертаниями морского чудовища показывалась близко к поверхности, но быстро тонула, стремительно уходя на дно океана мягких размышлений. К тому же Фигура, исчезнув в ту ночь, так до сих пор не объявился, что не могло не радовать Хренуса. В общем, Серый Пёс мог, наконец, получить удовольствие от своего времяпрепровождения.

Вот и сейчас, лежа под раскидистым кустом папоротника и обводя невидящим, ленивым взглядом силуэты псов, Хренус размышлял исключительно о приятных ему вещах. Серый Пёс перебирал в памяти те оставшиеся позади события, где, по его мнению, он достигал наибольшего успеха, или те моменты его существования, в которых ему несказанно везло, и по мере увеличения количества возвращенных из небытия сюжетов он чувствовал себя всё лучше и лучше. Жизнь, которая раньше казалась ему разбитой дорогой бритв и ножей, теперь предстала в виде легкой, хрустальной тропинки, на которой лишь иногда попадался досадный мусор, оставленный существами, нечуткими к прозрачному ритму красоты.

«О, горная тропинка, я искал тебя, внутри меня всё холодело, когда я вступал в твои пределы.