Читаем Романески полностью

Может показаться странным, что эти фрагменты необработанной действительности (réalité brute), нечаянно раскрытые перед нами кинематографическим повествованием, до такой степени поражают нас, тогда как подобные же сцены в обыденной жизни не смогли бы заставить нас прозреть. В самом деле, все происходит так, как если бы условности фотографии (два измерения, черно-белое изображение, кадрирование, разница масштабов между планами) помогали нам освободиться от наших собственных условностей. Непривычный вид воспроизведенного на экране мира открывает нам непривычность мира, окружающего нас: он непривычен, поскольку отказывается подчиниться нашим привычкам восприятия и нашему порядку.

Итак, вместо мира «значений» (психологических, социальных, функциональных) следовало бы попытаться построить более прочный, более непосредственный мир. Пусть предметы и жесты заявят сначала о себе своим присутствием, и пусть затем это присутствие продолжает главенствовать над любой разъяснительной теорией, претендующей заключить их в какую-либо систему отсчета — психологическую (sentimental), социологическую, фрейдистскую, метафизическую или любую иную.

В будущих романных построениях жесты и предметы сначала возникнут перед нашими глазами, будут тут, а уже потом будут чем-то; они останутся с нами и после — жесткие, невозмутимые, вечно присутствующие и словно насмехающиеся над собственным смыслом. Напрасно тщится этот смысл свести их к роли одномоментных орудий, временной и стыдной ткани, которым может преднамеренно дать форму высшая человеческая истина, выразившаяся в них, чтобы тотчас отбросить во тьму забвения это, ставшее помехой, вспомогательное средство.

Отныне, напротив, предметы постепенно утратят свое непостоянство и свои секреты, откажутся от своей ложной таинственности, от этой подозрительной внутренней сущности (intériorité), которую один эссеист назвал «романтическим сердцем вещей». Вещи больше не будут смутным отражением смутной души героя, образом его мук, тенью его желаний. Или, скорее, если вещам еще случится порой послужить носителями человеческих страстей, то лишь на мгновение, и они примут тиранию значений только по видимости — как бы в насмешку, — чтобы лучше показать, насколько они остаются чужими для человека.

Что касается персонажей романа, то в них будет таиться возможность многочисленных толкований; сообразно интересам каждого читающего, они смогут дать простор любым комментариям: психологическим, психиатрическим, религиозным или политическим. И очень скоро выявится, что сами они безразличны к этому мнимому богатству. В то время как в традиционном романе авторская интерпретация непрерывно сопровождает героя, ни на минуту не оставляя его в покое, присваивает его, уничтожает, снова и снова отбрасывает в иную — нематериальную и непрочную, все более далекую, все более расплывчатую — действительность (un ailleurs), создаваемый романный герой будет, напротив, постоянно тут. Комментарии же останутся вовне, в иной действительности; перед лицом неопровержимого присутствия героя они покажутся бесполезными, излишними, даже недобросовестными.

Парадоксально, но довольно верный образ этой ситуации дают нам улики в детективной драме^П3. Вначале кажется, что собранные инспекторами детали — предмет, оставленный на месте преступления, жест, зафиксированный на фотографии, фраза, услышанная свидетелем, — прежде всего требуют объяснения и существуют только в соответствии с их ролью в деле, превосходящем их собственное бытие. И вот уже начинают выстраиваться теории: следователь пытается установить логическую и необходимую связь между вещами; вот-вот все разрешится в банальном наборе причин и следствий, намерений и случайностей.

Однако история начинает тревожно разбухать: свидетели противоречат друг другу, обвиняемый ссылается на многочисленные алиби, выявляются новые обстоятельства, на которые раньше не обратили внимания. И все время приходится возвращаться к подробностям, занесенным в протокол: точному местонахождению какого-то предмета меблировки, форме и частоте какого-то отпечатка, слову в записке. Все больше складывается впечатление, что правда содержится только в них. Скрывают ли они тайну или выдают ее, но эти насмехающиеся над всеми системами детали обладают только одним серьезным, очевидным свойством: они — тут.

Так же обстоит дело и с окружающим нас миром. Людям показалось возможным совладать с ним, приписав ему смысл; в частности, все искусство романа было, похоже, посвящено этой задаче. Однако это обманчивое упрощение не только не сделало мир яснее и ближе, но отняло у него постепенно всякую жизнь. Поскольку реальность мира заключается прежде всего в его присутствии, то речь теперь идет о создании такой литературы, которая засвидетельствовала бы это присутствие.