Читаем Романески полностью

Для большинства любителей чтения, как и для большинства критиков, роман — это прежде всего «история». Настоящий романист — тот, кто умеет «рассказать историю». Наслаждение от рассказывания, которое увлекает автора от первой до последней страницы, отождествляется с его писательским призванием. Выдумывать волнующие, животрепещущие, драматические перипетии — в этом одновременно его радость и его оправдание.

А потому критика романа часто сводится к пересказу сюжета — пересказу более или менее краткому, смотря по тому, располагает ли критик шестью или двумя колонками, с упором на главные пассажи, то есть узлы и развязку интриги. Таким образом, книга будет оценена преимущественно с точки зрения связности и уравновешенности интриги, ее развития, ожиданий или сюрпризов, которые она готовит затаившему дыхание читателю. Разрыв в повествовании, выпадающий из целого эпизод, спад интереса в каком-то месте, замедление рассказа окажутся основными недостатками книги, а живость и плавность повествования — ее величайшими достоинствами.

О манере письма никто и речи не заведет. Романиста похвалят только за то, что язык его правилен, слог приятен, красочен, выразителен. Таким образом, стиль (écriture) — это якобы всего лишь средство, манера; суть же романа, смысл его существования, то, что в нем заключено, — это просто-напросто рассказанная в нем история.

При этом все — от серьезных людей (допускающих, что литература не должна быть простым развлечением) до любителей худшей сентиментальной, детективной или экзотической чепухи — привычно требуют от преподносимой им истории одного особенного свойства. Ей недостаточно быть приятной, необычной или захватывающей; чтобы обладать своей мерой человеческой правды, ей нужно еще суметь убедить читателя в том, что рассказанные ему приключения действительно случились с реальными людьми и что романист всего лишь передает события, свидетелем которых был. Между автором и читателем заключается молчаливое соглашение: первый притворится, будто верит в то, что рассказывает, а второй забудет, что все это — выдумка и сделает вид, что перед ним документ, жизнеописание, пережитая кем-то история. Следовательно, быть хорошим рассказчиком — значит сделать свое повествование похожим на готовые схемы, к которым люди привыкли, на их раз навсегда установившееся представление о действительности.

Таким образом, как бы неожиданно ни складывались ситуации, какие бы ни возникали непредвиденные случайности или повороты интриги, повествование должно течь плавно, как бы само собой, и неодолимо стремиться вперед — это сразу располагает читателя в пользу книги. Малейшее замедление, самая незначительная странность (например, два каких-либо элемента, противоречащих один другому или плохо один с другим увязанных) — и вот уже повествовательная волна не несет больше читателя на своем гребне. Читатель внезапно задается вопросом, не рассказывают ли ему сказки, и угрожает вернуться к подлинным свидетельствам: там ему, по крайней мере, не придется задумываться о степени правдоподобия рассказанного. Успокоить читателя относительно этого правдоподобия — еще важнее, чем даже его развлечь.

Наконец, если романист хочет, чтобы иллюзия была полной, ему надлежит всегда создавать впечатление, будто он знает больше того, что говорит; понятие «кусок жизни» показывает, насколько обширные знания о том, что произошло до и после рассказанного, у него предполагаются. Даже и внутри описываемого отрезка времени все должно выглядеть так, словно романист излагает лишь главное, но, если бы читатель потребовал, мог бы сообщить гораздо больше. Материя романа должна, подобно действительности, казаться неисчерпаемой.

Быть похожей на жизнь, непринужденной и безграничной — одним словом, естественной — такова задача рассказанной в романе истории. Увы, даже если допустить, что еще осталось что-то «естественное» в отношениях между человеком и миром, то литература, как и любая форма искусства, — это вмешательство. Силу романиста составляет как раз то обстоятельство, что он изобретает и выдумывает, и делает это совершенно свободно, не пользуясь никакими образцами. Вот одна замечательная черта современной повествовательной прозы: она намеренно подчеркивает это свойство романа, утверждает его так решительно, что в предельном случае само выдумывание, воображение становится сюжетом книги.