Что же касается того, куда идет роман, то, разумеется, никто не может сказать это с уверенностью. Возможно, впрочем, что по-прежнему будут параллельно существовать разные пути. Однако один из них, кажется, уже вырисовывается отчетливее других. Ясно видна линия, которая ведет от Флобера к Кафке и которую можно охарактеризовать как становление. Одушевлявшую обоих авторов страсть к описаниям мы находим и в нынешних новых романах. За пределами натурализма, характерного для одного, и метафизического онейризма⁴⁹, свойственного другому, просматриваются зачатки реалистического письма неизвестного ранее вида. Настоящий сборник статей представляет собой попытку уточнить, в какой-то степени, контуры этого нового реализма.

ОДИН ИЗ ПУТЕЙ ДЛЯ БУДУЩЕГО РОМАНА (1956 г.)

На первый взгляд мнение, что однажды — например, сейчас — может возникнуть совершенно новая литература, кажется неразумным. Следовавшие одна за другой, вот уже более тридцати лет, попытки вывести повествовательную прозу из привычной колеи увенчались в лучшем случае созданием отдельных удачных произведений. И, как нам неустанно повторяют, ни одно из них, даже самое интересное, не могло бы сравниться с буржуазным романом в смысле читательского одобрения. В самом деле, единственная концепция романа, имеющая сегодня хождение, восходит к Бальзаку.

Нетрудно было бы возвести эту традицию даже и к г-же де Лафайет. Уже в ту эпоху священный и неприкасаемый психологический анализ составлял основу любой прозы: он определял и концепцию книги, и обрисовку персонажей, и развитие интриги. С той поры «хорошим» романом неизменно считается такой, который исследует ту или иную страсть — или столкновение страстей, или их отсутствие — в данной среде. Большинство наших романистов традиционного типа — то есть именно тех, кому удается снискать одобрение потребителей, — могли бы переписать длинные пассажи из «Принцессы Клевской» или из «Отца Горио», не вызвав ни малейших подозрений у широкой публики, поглощающей их продукцию. Самое большее — пришлось бы заменить какой-нибудь оборот или разбить некоторые конструкции, создать кое-где особый тон, свойственный каждому автору, посредством какого-то слова, смелого образа, поворота фразы. Но все признаются, не видя в этом ничего противоестественного, что их писательские приемы насчитывают несколько столетий.

Говорят: так что же в этом удивительного? Материал — французский язык — претерпел за последние триста лет лишь очень незначительные изменения, а если общество действительно мало-помалу преобразилось, если индустриальная техника шагнула далеко вперед, зато наша духовная цивилизация осталась той же самой. В нашей жизни действуют практически те же привычки и те же табу — нравственные, кулинарные, религиозные, сексуальные, гигиенические, семейные и т. д. Наконец, существует человеческое «сердце», которое — как всем хорошо известно — неизменно. Все уже сказано, мы пришли слишком поздно, и т. д., и т. п.

Риск услышать подобную отповедь еще увеличивается в том случае, если вы осмелитесь утверждать, что новая литература отныне не только возможна, но уже рождается и что, когда она станет свершившимся фактом, эта революция окажется более радикальной, нежели предшествующие — те, из которых вышли романтизм или натурализм.

В обещании этого рода — «Вот теперь-то все изменится!» — неизбежно есть что-то смешное. Каким образом изменится? В каком направлении пойдет? И главное, почему именно теперь?

Но современное искусство романа наталкивается на такую усталость — отмечаемую и комментируемую всеми критиками, — что трудно представить себе, чтобы оно просуществовало еще долго без каких-либо коренных перемен. Мысль, возникающая в этой связи у многих людей, проста: перемены невозможны, роман умирает. Это спорно. Только история скажет через несколько десятилетий, чем были наблюдаемые ныне отдельные всплески — знаками агонии или возрождения.

Как бы то ни было, не стоит обманывать себя относительно трудностей подобного переворота. Они велики. Любое существующее литературное учреждение (от издателя до самого скромного читателя, а в промежутке — книгопродавца и критика) обязательно борется с неизвестной, пытающейся утвердиться формой. Даже умы, наиболее готовые признать необходимость перемен и ценность поисков, остаются все же наследниками некой традиции. А когда о новой форме судят, бессознательно соотнося ее с освященными традицией формами, она всегда покажется, в большей или меньшей степени, отсутствием формы. Ведь читаем же мы в одном из наших самых знаменитых энциклопедических словарей в статье Шёнберг: «Автор дерзких, пренебрегающих всякими правилами произведений»! Эта краткая характеристика помещена в разделе Музыка, без сомнения составленном специалистом.