– Ага, вижу. Ты же ветреный. Ты же самый доверчивый человек на земле, Мартын. Тебе если кого жаль или кто тебе нравится, то всё. Тебя так легко запутать, обмануть. Я-то это уж точно знаю. А я не успела тебя толком обучить, успела только полюбить. Я же добра тебе всегда хотела. Может быть, была жестокой, но только добра хотела.

– О чем вы, всё хорошо.

– Ты же такой простодушный. Все, что я делала, травки мои, пироги, супы, все это тебе на самом деле на пользу, иначе бы пропал уже со своей жалостью, рехнулся бы.

– Да что вы, я никому ничего не скажу.

– Ох, ладно. Как там твой сказал, всякой вещи время. Будет и нам черед. Гуляй, Вася, время идет, время приходит.

3.70

Знаешь, в детстве меня очень раздражала девятая минута на пластинке «Питер Пэн». Когда рассказчик говорит, что много есть историй о приключениях на острове Небывалый, и начинает перечислять эти истории. И сообщает, что в этот раз расскажет ту, в которой Питер освободил индейскую принцессу, ставшую гусыней.

Всякий раз, слушая эти слова, я ждал: ну теперь-то можно перейти и к другим историям. Но нет. Снова об освобождении индейской принцессы. А я все ждал, когда пластинка крякнет, дернется и голос скажет: а сегодня – о сражении у Белой скалы или о ночном полете. Этого, конечно, не было. От спрятанной возможности и мнимого выбора я закрывал уши подушками, стараясь заглушить шум неслучившихся историй. Все усложнял рассказ странной дедушкиной знакомой, которая шепотом однажды сообщила: если научиться быстро читать, то однажды, перелистывая страницу, ты сможешь увидеть пятку супермаленьких гномов, живущих в книгах. «Это квант. От тебя зависит, поймаешь ты волну или нет». Но чтобы подобное случилось, надо об этом шансе забыть, не ждать его, и тогда заметишь или даже схватишь эту пятку. Наверное, думал я, речь о пятке далекого родственника той самой феи Динь-Динь. Я старался забывать об этом шансе изо всех сил, но так никогда и не увидел той волшебной пятки, хотя читать научился со скоростью света.

Я верну тебе эту неуловимую пятку у Белой скалы: и у меня случилось множество историй за те дни и недели, что я провел с изумрудными людьми. Путая следы, бегая переулками, меняя троллейбусы, ежеминутно оглядываясь, я почти каждый день приходил в квартиру на бывшем Гоголевском. Чем-то она была похожа на дом Адама из «Выживут только любовники» – никогда не знаешь, что там можно найти. В этом мире у меня появилось свое место: я притащил на Радио папки с письмами и английский транзистор, который мне подарил Ревич.

Мы делали миллиард странных вещей. И они постепенно переставали мне казаться странными. Однажды молчаливый Бобэоби мрачно дал мне скотч и рулон бумаги и сказал: «Пошли работать», и мы полночи развешивали желтые плакаты с цитатами из «Трех толстяков», стихов Гуголева и «Романа о Лисе», а в другой день писали зеленой краской на стенах («Было бы прекрасно, но не было»).

Но «менять улицу», как он это называл, больше всех любил именно Баобаб. Мы еще не раз ходили с ним пилить заборы и шлагбаумы: однажды меня чуть не поймали росгвардейцы, но я вывернулся и оставил им свой плащ с тканым носовым платком, камнями и несколькими письмами.

Вот Баобаб караулит у загсов пары и кричит: «Ведь я люблю тебя!» или «Не выходи за него, не совершай ошибку!» Вот он влетает в кадры целующихся на Красной площади и портит им фотографии (его почти всякий раз били, конечно), вот срывает георгиевские ленточки с прохожих. Или создает мнимые очереди у продуктовых: хотя очереди были запрещены, люди выстраивались за Баобабом у магазинов в ожидании неизвестно чего. Или внезапно останавливается посреди улицы и, собирая толпу, читает короткие – пока не появятся гвардейцы – лекции о вреде радиоточки и о космосе, объясняет, что только новые планеты дают шанс на выживание человечеству.

Как-то раз он потащил меня в единственный городской книжный. Сперва в отдел «Сталиниада». Мы провели там почти весь день: в каждую книгу – от брошюры «Добрый храбрый генсек: пособие для дошкольников» до монографии «Реформатор будущего и его наследники» – он вкладывал и мне велел вкладывать заранее распечатанные листочки.

«Герцен Андрей Иванович, 51 год. Артель “Молот”, завхоз. Расстрелян 18 октября 1938 года. В годы Большого террора в СССР по политическим мотивам было расстреляно более 700 тысяч человек».

«Евремяйнен Иван Иванович, 39 лет. Заправщик паровозного депо ст. Ленинград Финляндской линии Окт. ж. д. Расстрелян 27 ноября 1937 года. В годы Большого террора в СССР по политическим мотивам было расстреляно более 700 тысяч человек».

«Пшеницын Николай Иванович, 1903 года рождения, место рождения – г. Камышлов. Работал – Кировградский медеплавильный завод, военизированная охрана, начальник караула. Арестован 4 июня 1937 г. Осужден 22 сентября 1937 г. Расстрелян 26 сентября 1937 г. В годы Большого террора в СССР по политическим мотивам было расстреляно более 700 тысяч человек».