Читаем Радио Мартын полностью

– А зачем мы вдвоем один шлагбаум пилили?

Помолчали.

Еще помолчали.

– Когда я тебя первый раз увидел, ты про обволакивание и экзопланеты рассказывал, я не очень уловил.

– Да и я ничего не понимаю в этом. Книжку одну прочитал, интересно стало, что есть жизнь в других галактиках. Надеюсь на это. Нас же кто-то должен слышать, кто-то нам сигналы подает, на нашу частоту пытается настроиться. Как мы – на частоты чужих радио.

Помолчали. Еще помолчали.

– Моего друга судили. Сережа Перов. Хитровские дворы. Ты слышал, наверное, дело о последнем митинге, когда школьники вышли и их посадили, человек пятьсот, в колонию, навсегда типа. Тогда же мы в суды все ходили. Я кинул объяву – еще интернет был не совсем загашенный, – кто близнецы и тройняшки, приходите к Замоскворецкому суду с паспортами. И пришло человек пятьдесят. Я сам сперва решил, что всё, белочка, перебрал с «Царской». Все они через одного проходили мимо охраны и показывали паспорт. Сперва охрана охуевала – типа они же только что этого пропустили, а он вот опять. А когда в зал прошли, копипаст, уже все – следаки, судьи, прокуроры эти – просто ебу дали. Ну и наши ребята в клетке, пока не просекли, что это привет с воли. Про нас тогда все говорили: акция «Где-то мы это уже видели». Не слышал?

– Я вот на митинги всякие, в суды не ходил.

– А чего так? Нравилось все?

– Нет, не нравилось, только смысл какой? И потом опасно, а ради чего – непонятно было.

– Да-да, знаем такое. Родители?

– Что родители?

– Я говорю, родители не пускали?

– Да умерли они, не в них дело. Так, не ходил я.

– Ясно, теперь вот, считай, отрабатываешь, когда поздно. Короче, неважно. И значит, акция «Где-то мы это уже видели». В смысле, что повторение пиздеца советского, ну и безумие такое создать, поломать бетонную эту рутину. Тогда я еще думал: всем покажу безумие и все очнутся – такие, как ты. Думал, торкнет всех. А потом, когда повязали этих близняшек на тридцать суток и меня с ними, а ребят закрыли, считай, на пожизненное, а никто из взрослых не вышел, только в фейсбуке аватарки поменяли, я понял, что игры – всё, что никому ничего не объяснишь. И месяца три просто на диване лежал у Лиды, то есть Люды. Пока она меня не выгнала. Я тогда стал жить в подвале бывшего дома Горького, у Шехтеля, тут рядом. Чуть не сдох, меня там Володя нашел и на Гоголя привел. Такая ситуация.

– Ты очень быстро говоришь.

– По-другому не умею.

Еще помолчали.

Он сказал:

– Теперь вот сидим в канализации. Закон притяжения.

Помолчали. Потом он поставил «Летели облака».

– Ты не ссы, это мой любимый схрон, тут верняк. Качнись немного, не, вправо, вправо. Ага. Нащупал? Там полбутылки.

Выпили. Помолчали.

– Дядя Юра – вот нормальный мужик. Один нормальный мужик на всю ебаную печальную страну. Спокойный, главное. Мой президент.

Помолчали.

– Я из-за него влюбился в девушку по имени Людмила, от всех убегал, а ее искал – хоть какую, главное, чтобы Людмила была. Нашел. Знаешь, почему мы расстались? Я ее Лидой все время называл. Погрелся, но этот секс не для меня, короче. Я же Рыбинск, а потом уже Москва – мне лет десять было, когда отца перевели, повысили до менеджера закупок. Давай-давай, не давись. Летели облака. Посидим тут минут сорок и выползем потихоньку смотреть на облака – в говне, но не в черной земле. Это как раз про нас с тобой, про таких, как мы. Мы же одногодки, да? Ну вот. Ну я чуть старше. Важное поколение. Моя версия: семьдесят девять – восемьдесят пять. Коротенько, да? Я всегда могу определить, ты семьдесят восьмого или семьдесят девятого. И тем более восемьдесят седьмого или восемьдесят пятого. В глазах, в походке, хуй знает. Таких больше нет, таких больше не делают. Всё. Неизвестная порода героев. Родились в Союзе, не люблю слово «Совок», но он у нас на коже. Целовались первый раз в девяностые, они у нас на губах. И влетели в нулевые: на встречку или в тупик – кто как – лбом. Через нас насквозь три страны прошли. Мы любим несовместимые вещи. Мы сделать ничего не можем. Слишком умные, сука. Разрезать шлагбаум пилой – вот максимум.

– Двумя пилами зачем-то.

– Мы даже когда говорили: «Поедем автостопом в Питер», на следующий день просыпались в лучшем случае у знакомой девчонки. А дальнобои едут без нас. Но мы лучше всех про свою страну понимаем. Мы и дальнобои. Понимаем. Мы как Локи – не герои, не слабаки, между мирами болтаемся.

– Недоноски.

– Чего?

– Баратынский.

– Хуинский. Недоноски, да. Недоложили нам что-то в небесную кашу. Богема и бичи, шампунь «Хед энд шолдерс», два в одном, – помнишь? Мы что-то такое знаем, что ни предыдущие борзые не знают, ни следующие ровные. Мы, сука, грустные! Знаем, только выразить не можем. Как собаки. Как лучшие собаки в мире. Аристократичные дворняги – из бывших.

– И сидим в коллекторе.

– А где еще? Зато жуков нет, да? И тишина. Вот Клотильда – она другая, да. Из новых. Но у них голоса нет, а это значит и их, считай, нет. Спрятали, знают, что они опасные самые. А мы что? Грустные. Но и грустные могут что-то, да, как думаешь?

Помолчали.