Читаем Радио Мартын полностью

Жуткий звук. Даже сквозь жуткую песню, которую мне поставил Баобаб. Снаружи и так, что летит куда-то в желудок: ГРРЗЖСК. В ушах: АААААААА. Снаружи и где-то внутри: ГРРЗЖСК. В ушах: АААААААА. Снаружи и где-то внутри: ГРРЗЖСК. В ушах: АААААААА. И так бесконечное количество лет. Вижу: Баобаб в красном комбинезоне с надписью «Ziggy Stardust» с адской гримасой и с открытым ртом пилит левый край крашенного в триколор шлагбаума. Его крик я не слышу, свой пока сдерживаю, хотя уже нет. Снаружи и где-то внутри: ГРРЗЖСК. В ушах: АААААААА. Из моего рта: ААААААААА. Вижу: из окон высовываются люди. Вижу: моя пила впивается в металл, еще немного – все обвалится. Чувствую: мерзкий запах паленого. ГРРЗЖСК, АААААААА, ГРРЗЖСК, АААААААА. Все продолжается миллион лет, секунд пять. Грохот: обе части шлагбаума падают на землю.

Баобаб машет рукой, кричит, снова машет. И мы бежим.

Здравствуй, ночь Людмила,

Где тебя носило, где беда бродила,

Я б тебя убила, твою мать, Людмила!

Я тебя кормила, я тебя растила, где тебя носило?!

– А теперь давай починим Спиридоновку!

Мы оказываемся напротив дырки в челюсти Спиридоновки – здесь, я помню, стоял шехтелевский особняк, а теперь стоит белая пыль и работают отбойники. Сворачиваем к зданию напротив, похожему на школу, но это не школа.

– Я здесь жил когда-то, пока соседи не донесли, что я слушаю не ту музыку. Сейчас мы им вернем музыку. Заряжай!

Снаружи и где-то внутри: ГРРЗЖСК. В ушах: АААААААА. Баобаб снова ставит «Led Zeppelin». «Работаю только под него, бегу только под “Людмилу”», – объяснил он позже. Из моего рта: ААААААААА. ГРРЗЖСК. АААААААА. Вижу: из окон высовываются люди. Вижу: пила впивается в металл, еще немного – и все обвалится. Чувствую: мерзкий запах. ГРРЗЖСК, АААААААА, ГРРЗЖСК, АААААААА. Все продолжается секунд пять, миллион лет. Грохот: забор падает на землю.

Вижу: со стороны улицы бегут черные фигуры.

Баобаб выключает музыку, и я слышу:

– Гвардейцы! Бежим!

Здравствуй, ночь Людмила,

Где тебя носило, где беда бродила,

Я б тебя убила, твою мать, Людмила!

За нами бегут пять, нет, семь, нет, двадцать семь человек, их черные сапоги блестят на солнце, их черные каски блестят на солнце, их значки на груди блестят на солнце, их черная форма поглощает свет.

– Гвардейцы ебаные!

Я падаю, кричу, Баобаб оглядывается, видит меня, возвращается, хватает меня своей огромной рукой и забрасывает на плечо. Мы бежим через детские площадки, меня хлещут по лицу ветки, полные желтыми листьями. Я абсолютно счастлив.

– Оторвались.

Помолчали.

Еще помолчали.

Мы сидим в грязном коллекторе, в который нырнули, когда Баобаб одним движением сковырнул, как болячку на коленке, люк на повороте с бывшего Спиридоньевского к бывшей Бронной.

– Объегорили гадов, черных людоедов, а могли бы сгореть с концами. Лучше в говне, чем с говном. Ты как?

– Идеально.

– Вот так.

Помолчали. Еще помолчали.

Недавно его встретил я,

Он мне родня по юности.

Смотрели, ухмылялися,

Да стукали в две рюмочки.

Ну, как живешь? – Не спрашивай…

Всем миром правит добрая,

Хорошая, чуть вздорная,

Но мне уже не страшная…

Белая река, капли о былом.

Помолчали. Еще помолчали.

Помолчали. Еще помолчали.

– Но слова же говно?

– Пошел ты на хуй.

Помолчали. Еще помолчали.

– Музыка решает тут. Она и слова меняет. Понял?

– Да, согласен.

– Вот так.

Помолчали. Еще помолчали.

– А рэп уважаешь? Сейчас поставлю.

– Я рэп как-то не очень…

– Ну ты дикий.

– Плохие воспоминания.

– Да ты настоящий рэп не слышал.

Помолчали. Еще помолчали.

– Ты оценил? Бесщеточный двигатель. Аккумуляторная цепь. Вес – всего три с половиной. Пушок.

– Шаг ноль триста семьдесят пять?

– Ни хера ж себе. Ты откуда знаешь?

– Я все считаю же.

Помолчали. Еще помолчали.

– Нормальный ты чувак, извини, что я на тебя так ощетинился при знакомстве. Я просто ходячий комок нервов. Нервная организация. К безопасности суровые требования. Я всю дорогу думаю, что сейчас этот кайф закончится, они же нас боятся и хотят загасить. Как все, что движется. Они же детей мочат, а нас тем более. Это не может долго продолжаться. Я имею в виду, мы не можем долго продолжаться. Съедят. Сам понимаешь. Я не сразу увидел, что ты крепкий. Хорошая пила, да?

– Да.

Помолчали. Еще помолчали.

– Зачем ты это делаешь?

– Что? Я же выключил уже. Сними наушники.

– Нет, я про заборы и шлагбаумы. Зачем мы пилили заборы? Это же опасно.

– Я их ненавижу. Они убили город. Они говорят: это мое, тебе туда нельзя, тут ты, а тут я, и это мое. Москва не про это была. Они говорят: не пройдешь. Я вырос во дворах. Дом стоит, свет горит. Теперь все закрыто. Я это ломаю. Я говорю им: откройте границы, пустите, верните мои проходные дворы. Если зима – должен быть снег, а если лето – должно быть солнце. И я надеюсь, что мы еще не совсем про это забыли. Нам нет никакого дела до черных и белых, просто не мешайте нам.

– Кому ты это говоришь?

– Кому? Тебе, ты все-таки со слухом не очень, да?

– Да нет, кому ты это про дворы своей пилой говоришь?

– Кому! Всем им говорю.

– Думаешь, тебя понимают? Ты же просто хулиган с электропилой.

– Бля. Ну никому не говорю, себе говорю. Потом мне звук пилы нравится, мне по кайфу.