Читаем Пушкин и его современники полностью

Между тем не следует забывать намерения - ехать либо в Грузию, либо "вон из России". Здесь, может быть, особое значение приобретает фраза в письме Вяземского к жене от 7 мая 1828 г. (т. е. уже после отказа Пушкину в разрешении поездки на театр военных действий и в Париж) : "Пушкин едет на Кавказ и далее, если удастся". Слова "далее, если удастся", могут означать самый театр военных действий (Закавказье), хотя следует отметить, что на языке того времени театр этот был именно "на Кавказе". Быть может, слова "и далее" имеют здесь более широкое значение.

В "Путешествии в Арзрум" (глава 2) есть место, показывающее, как мысль о "загранице" сочеталась с путешествием в Арзрум. "Вот и Арпачай", - сказал мне казак. Арпачай! наша граница! Это стоило Арарата... Никогда еще не видел я чужой земли. Граница имела для меня что-то таинственное; с детских лет путешествия были моею любимою мечтою. Долго вел я потом жизнь кочующую, скитаясь то по Югу, то по Северу, и никогда еще не вырывался из пределов необъятной России. Я весело въехал в заветную реку и добрый конь вынес меня на турецкий берег. Но этот берег был уже завоеван: я все еще находился в России".

Недозволенная поездка Пушкина входит в ряд его неосуществленных мыслей о побеге.

2

П. А. Вяземскому принадлежит точная формулировка отношения к кампаниям 1828-1829 гг. группы недовольных: "Война турецкая не дело отечественное, она не русская брань 1812 года". У Вяземского это отношение было резко выражено. В письме к жене от 18 марта 1828 г. он пишет: "У нас ничего общего с правительством быть не может. Je n'ai plus ni chants pour toutes ses gloires, ni larmes pour tous ses malheurs" ("У меня нет ни песен для всех его подвигов, ни слез для всех его бед" [2]). Если отношение Пушкина к кампаниям 1828-1829 гг. выражает * я формулою:

* "А. П. Ермолов. Материалы для его биографии, собранные М. Погодиным". M., 1864, стр. 413.

то все же взгляд на завоевательные войны 1828-1829 гг. как на дело "правительственное, а не отечественное", характерен и для Пушкина в том смысле, что он был несогласен не столько с войною, сколько с теми, кто ее вел, и с тем, как ее вели. В этом смысле как нельзя более показательно, что в самом начале своей поездки Пушкин делает крюк в "200 верст лишних" [4] (что вовсе не так обычно при тогдашнем способе передвижения), чтобы увидеться с вождем недовольных - только что уволенным в отставку опальным Ермоловым. Приведенные Пушкиным в тексте "Путешествия" разговоры с Ермоловым противоречат его же словам о том, что "о правительстве и политике не было ни слова". Характерно, что, по позднейшему свидетельству Погодина, Ермолов категорически отказался рассказать "о предметах разговоров с Пушкиным". *

О том, каких непосредственных отзывов ждали от Пушкина в связи с войною официальные круги и как они были разочарованы, свидетельствует статья Булгарина 1830 г. ("Северная пчела", 22 марта 1830, № 35): "Итак надежды наши исчезли. Мы думали, что автор Руслана и Людмилы устремился за Кавказ, чтоб напитаться высокими чувствами поэзии, обогатиться новыми впечатлениями и в сладких песнях передать потомству великие подвиги русских современных героев. Мы думали, что великие события на Востоке, удивившие мир и стяжавшие России уважение всех просвещенных народов, возбудят гений наших поэтов, - и мы ошиблись. Лиры знаменитые остались безмолвными, и в пустыне нашей поэзии появился опять Онегин, бледный, слабый... сердцу больно, когда взглянешь на эту бесцветную картину".

Отклика на военные события требовала вся официальная и военная среда. Так, например, официальный военный корреспондент "Северной пчелы" И. Радожицкий, описывая занятие Арзрума, так кончает свою корреспонденцию: "Дальнейшие подробности об Арзруме, ежели буду иметь время, сообщу вам в последующих письмах; но скажу вам, что вы можете ожидать еще чего-либо нового, превосходного от А. С. Пушкина, который теперь с нами в Арзруме" ("Северная пчела", 22 августа 1829, № 101). Стихотворения Пушкина, прославляющие победы, были поставлены в официальный порядок дня.

Между тем непосредственно вывезенные поэтом из военного лагеря произведения говорят не только о "неисполнившихся надеждах", но и о прямой полемике. Таковы стихотворения "Из Гафиза" и "Делибаш". Первое, опубликованное в 1830 г., вызвало ядовитую рецензию "Вестника Европы", показывающую, что значение даты стихотворения: "Лагерь при Евфрате" отлично было понято критикой: "Стишки из Гафиза, на коих значится в подписи: Лагерь при Евфрате, показывают, что наш любимый Поэт вывез кое-что и из-за Кавказа, на утешение наше" ("Вестник Европы", 1830, № 3, стр. 248).