Читаем Просто металл полностью

Идти пешком теперь можно было только между тракторами, там, где колея, проложенная впереди идущей машиной, была освещена. А идти приходилось. И не очень велик, кажется, был мороз, а долго на санях не усидишь: пробирает. Пройдешь километр-полтора, и уже невмоготу от жары, и липнет к телу белье, и кажется, что напрасно так тепло оделся в дорогу. Но тем быстрее стынешь, когда присядешь на волокуши. Не успеешь отдышаться как следует, а холод снова стаскивает тебя с саней и толкает в спину: беги! Чем дальше, тем короче становятся и эти пробежки и минуты отдыха. В кабинах же, по общему молчаливому согласию, поочередно грелись девушки.

Геннадий и Семен Павлович, один по правой колее, другой — по левой, шагали рядом. Генка ворчал:

— Теперь я знаю, как чувствует себя куриное яйцо, когда его из кипятка в ледяную воду суют. Только мне ни к чему, чтобы от меня скорлупа хорошо отставала.

— Привыкай, — хмыкнул старик. — В тундре, как в том монастыре, — свой устав. Трактор — что? Хочешь беги, хочешь присядь. Никто тебе не указ, кроме мороза. Вот на собачках поедешь — там другое. В гору ли, по рыхлому снегу — будешь себе рядышком бежать, как полагается. А то и впереди — тропу собакам торить.

— Не вывезут?

— Почему? Иной раз и вывезут. Только обычай такой есть, закон тундры: сам можешь падать от усталости, а упряжку береги, не дай собакам из сил выбиться, потому как они тебе на самый крайний случай понадобиться могут. Без них и вовсе пропадешь. Вот и выбирай одежонку. По хорошему насту с таким ветерком везут, что без кухлянки и торбасов никак нельзя — околеешь. А сойдешь с нарт — впору, как тот чемпион, трусы надевать.

Генка зло съязвил:

— Ты меня утешил. Вот она, могучая сила сравнения! Только я полагаю, что проживу как-нибудь без собачьего транспорта. И без этих, с рогами которые. Нужна мне эта экзотика, как все той же собаке пятая нога. Или лысому гребешок.

Он остановился, поджидая трактор. Старик проворчал, уже ни к кому не обращаясь:

— Ничего, прижмет, как полагается, и собакам будешь рад, и олешкам, и пешком, если надо, тундру померяешь. Лысому гребешок… Ишь ты! Поживи с мое сначала…

Его догнал соскочивший на смену Воронцову Продасов.

— Погреемся, папаша?

Карташев критическим оком смерил его с головы до ног.

— Это как же ты со мной греться думаешь? Поборемся, что ли, или взапуски припустимся?

— Да нет, пройдемся, я говорю.

— Так шагай, пока шагается. Мне что?

Сообразил, что где-то несправедлив, срывая на парне свое раздражение, и добавил уже миролюбиво:

— Дремать, моряк, не надо. Тогда не так зябко.

— Укачивает на санях немного, — оправдался тот.

— Это тебя-то? — удивился Карташев. — А как же на море? Или ты по суше больше плавал?

— Тебе бы такую сушу! — оскорбился Продасов и пренебрежительно махнул рукой. — А! Кто на море не бывал, тот не в курсе. Там же привычка — одно, а второе, вахту стоишь — не задремлешь. Ну, а не на вахте если или не авралишь, то в качку поспать — и есть самое милое дело.

— Закаленный, значит?

— А как же! Всякое бывало. В Северной Атлантике, помню, штормяга — одиннадцать баллов, волна повыше этих вот горушек будет, а у нас рули заклинило. Того и гляди, коробка оверкиль сделает. Один выход — кому-то забортную воду хлебать. Вызвались нас три кореша добровольцами. Спустили шторм-трап за борт, концами обвязались и — туда. Прикидываешь? Температурка знаешь какая? На борт передохнуть поднимаешься, так вода с тебя на палубу стекает и тут же замерзает начисто. По шторм-трапу лезешь — как на качелях, ветром раскачивает. Ну, думаешь, шарахнет сейчас о борт, и в лепешку. Или волной вдарит.

— Починили?

— Полный порядок. И насморка не было. Прямо из-за борта — на камбуз, по два стопаря на брата, и — дробь!

— Закаленный, закаленный, — согласился Карташев. — Это неплохо. Тут оно пригодится. Тут тебе, брат, все будет. И штормяга, как ты говоришь, и вода буйная, и снега стеной — как полагается!

Звучало это в устах старика, как предостережение: ничего, мол, мил-человек, будет еще и здесь настоящий случай узнать, кто ты такой есть.

Остановился передний трактор. С саней спрыгнул Гладких, запрыгал на месте, согревая ноги. Хлопнула дверца кабины, и к Ивану подошел Гуляев. Обменялись парой слов и двинулись в обход трактора вперед, проваливаясь в снег по колени. Подтянулись остальные машины. На освещенном впереди пространстве снова появилась приземистая фигура начальника участка.

— Выходи на разминку! — раздался его голос.

Перед ними была река. Пологий склон постепенно снижался и, незаметно выравниваясь, переходил в гладкую, как только что отутюженная простыня, поверхность. По ту сторону, метрах в тридцати, в обманчивом свете прожектора; едва угадывался под снегом противоположный берег.

— Значит, так, — объяснил Гуляев. — Будем переправляться по одной машине. Первый я. Чтобы ноги не замочить, пассажиры пешком пойдут.

— А ты что, галоши наденешь? — поинтересовался Генка.

Гуляев не удостоил его ответом и продолжал: