— На всякий случай буксирный трос сзади за сани зацепим, чтобы, в случае чего, потом в воде не возиться. Хоть неглубоко тут, а буксирный крюк, если что, скроет.

— Купаться, оно действительно не резон, — покачал головой Карташев.

— Не столько не резон, сколько не сезон, — опять откликнулся Геннадий.

Приняв необходимые меры предосторожности, Гуляев тщательно исследовал оба берега в поисках места, где было бы удобнее всего опустить машину на лед и снова вывести ее на твердь земную.

— Ладно, поехали!

Осторожно, метр за метром, двинулся трактор к береговой кромке, мягко сошел на лед и вытащил за собой тяжелые сани. Стоявшие поодаль ребята гаркнули «ура», но, кажется, преждевременно. Трактор был уже у самого противоположного берега, когда раздался оглушительный треск и лед заметно прогнулся. Гуляев рывком послал машину вперед, выскочил на берег и наполовину вытянул сани. По снежному покрывалу реки расплывалось темное пятно. У задка саней, там, где полозья проломили лед, плескалась вода. Но дело было сделано. Гуляев продвинул трактор еще немного вперед и выволок сани на берег.

Для следующей машины пришлось выбирать новое место переправы. Словно крадучись, спустил тракторист свою машину и сани на лед, включил полный газ и прошел опасную зону на максимальной скорости. Но ледяной панцирь все же дал трещину — от середины реки за санями протянулся темный шлейф намокшего снега.

И снова трактористы искали место, где можно было бы форсировать преграду третьей машиной. Гуляев подошел к молодому трактористу. Прикуривая у него, тихо, щадя самолюбие паренька, спросил:

— Может быть, я сяду, Петушок, а?

Даже в полутьме, на морозе, и без того нарумянившем щеки, было видно, как вспыхнуло лицо паренька. Он упрямо помотал головой.

— Я сам.

И третья машина благополучно достигла противоположного берега.

Ночевали, как и планировал Гуляев, в неглубоком распадке, в месте, укрытом от ветра. Девушки, сидя, дремали в кабинах, ребята по очереди отсыпались на снегу, в спальных мешках, которых на всех не хватало. Пока одни спали, бодрствующая смена поддерживала костер, растапливала снег и кипятила воду.

А к следующей ночи Генка заболел. Парень крепился, стараясь не показать никому своей слабости. Но все же вынужден был сдаться. Сказал только сестре:

— А ты знаешь, Клавчонок, меня все-таки прихватило, кажется. Голова трещит, ломит всего…

Девушка забеспокоилась, сказала об этом Гладких, и, несмотря на отчаянное сопротивление парня, его усадили в кабину. Спал Генка тяжелым беспокойным сном. Снился Генке Артек, знойный черноморский пляж. От жары вспухала и лопалась с арбузным треском голова. Снова вспухала и снова лопалась…

А потом ему приснился Седой, тот самый, который тогда с Лешкой Важновым поил его водкой. Седой гонялся за Генкой по берегу с громадным булыжником, не пускал его в манившую тенью кипарисовую рощу и кричал непонятное: «Ха! Костерок! Это — хорошо! Милое дело — костерок в тундре!». И уже совсем несуразное: «Культурку несем! Второй месяц «Дело пестрых» крутим. А как же! Надо!..» — И хохотал…

Утром впрочем, еще таким темным, как ночь, — стало немного легче. Головная боль отпустила, только мышцы и суставы еще поламывало, как будто он и впрямь набегался за ночь без привычки. Клава раскопала где-то среди груза аптечку и пичкала его на всякий случай антибиотиками. Генка ворчал, но лекарства принимал, делая вид, что мучается единственно из одолжения сестре.

— Жалко тебя подводить, сестричка, — подозрительно разглядывал он таблетку биомицина. — Хочешь, я расписку напишу, что прошу в моей кончине никого не винить? А то посадят тебя на костер, как отравительницу.

— Ничего, — успокаивала его Клава. — Пару дней протянешь еще, а там киномеханик обещал фельдшера на участок прислать. Со шприцем, — засмеялась девушка.

— Какой еще киномеханик?

— А ты и не слыхал ничего сегодня ночью? Гости у нас были. Колхозный киномеханик с каюром. На олешках! Красная яранга называется. Клуб такой передвижной. И медпункт. И школа. Оленеводы этого колхоза поблизости от нашего нового участка кочуют.

— А где они, каюр с этим киномехаником?

— Хватился, соня! Давно уехали уже.

14. Дважды два — пять