Читаем Прокол полностью

Когда я в кислом настроении далеко за полночь вернулся в номер, то поймал себя на том, что в душе слабо верил в успех затеянного мною. А тут еще накатила волна безразличия и пессимизма, наверное, из-за того, что почему-то разболелись все мои старые раны, ожили старые болячки, даже лунка на месте вырванного Ритой Холдмитайт зуба разнылась так, что покалывало сердце. Как садист-пианист, неумело терзающий благородный клавишный инструмент, кто-то неведомый и невидимый мне прохаживался по всем моим слабым местам, сплетая все боли в адскую гармонию, в которой эолийской каденцией звучала ноющая зубная боль. Чуял я, что это отливались мне слёзы Кэса, которому я пустил пулю прямо в сердце.

Какой-то мудрец сказал, что человек победит, но не выживет. В конце концов когда-нибудь можно будет победить Кэса Чея, хотя бы ценой своей жизни. Но стремиться победить Вселенную глупо и бессмысленно, да это, как я понимал, и невозможно.

Я придерживался своей простенькой теории, навеянной мне слабенькой, отдаленной аналогией на устройство Мироздания, содержавшейся в старой сказке, которую когда-то читала мне бабушка. Называлась эта сказочка не то «Городок в табакерке», не то «Теремок в шкатулке». Вообще-то в ней в завуалированной, сатирической форме показывался механизм тоталитарного, да и любого другого государства. И в двух словах смысл сказки, как его, возможно и неверно, понимал я, заключался в том, что разрушив самую главную, тайную, определяющую самоё суть устройства пружину, мы выведем из строя, уничтожим весь механизм.

В применении к матушке Вселенной я интерпретировал это так, что нам никогда не суждено проникнуть в сокровенную тайну её, ибо в момент даже еще не физического воздействия на потаенную пружину Мироздания, а только лишь в момент сполоха человеческой мысли, попытавшейся бы на краткий, неизмеримо малый миг осветить эту тайну, должно неизбежно произойти нечто вроде всемирного, вселенского короткого замыкания, и мы вместе с так и не постигнутой нами Вселенной полетим в тартарары или куда там ещё, не знаю. Для меня здесь было важным то, что я в этом своем дилетантском построении нашёл, как мне казалось, место человеческому, антропному фактору. Человек, эти глаза Вселенной, несомненно, никак не пребывал в ней инородным телом, не был даже подобным всей Вселенной, как утверждал Ибн Гебироль, а — да, да, чистейшей воды банальность! — являлся частью Вселенной. Но роль его не виделась мне столь банальной, сколь сама сентенция, затёртая и заслонившаяся от частного и неуместного употребления. Каким-то непостижимым образом глаза человека-наблюдателя, его присутствие во Вселенной замыкали таинственный круг, и этим эфемерным зажимом, стыком, скрепом держалась вся махина Мироздания.

Получалось, что потаённой пружиной Вселенной являлся сам человек. М-да… Безусловно, на стыке этого противоречия, из этой логической петли выросла идея Бога, которого нам никогда не дано увидеть. Это было удобно, но из-за того, что тайну называли Богом, для меня мало что, вернее, совсем ничего не прояснялось. Однако идея Бога не столь дурна и противоестественна и она имеет полное право на существование наряду с материалистическим подходом к пониманию Мира. Проблема, в зависимости от подхода к ней, поворачивается к нам то своей идеалистической, то своей материалистической ипостасью. Здесь проявляется, наверное, нечто вроде принципа дополнительности, известного из квантовой механики и представляющего собой конкретный случай проявления диалектической сущности бытия.

Ещё древний философ уверял, что невозможно доказать ни наличие Бога, ни его отсутствие. А из этого вытекало, опять же по моему ничтожному разумению, что признание или непризнание нами идеи Бога равным счётом ничего не меняло для нас. Для нашей практической жизни, ограниченной ничтожным временем и пространством, не имело значения, создалась ли окружавшая нас грандиозная картина Мироздания чьей-то целенаправленной волей или явилась следствием долгого развития самоорганизующейся материи…

Мне, откровенно говоря, очень близка была слегка изменённая другим мудрецом старая сентенция о будущем человека, в новом варианте звучавшая так: «Человек и не победит и не выживет». Нелепо ополчаться на осмелившегося сказать такие слова, упрекая его в крайнем пессимизме. Нас не должно уязвлять, что мы «не победим». Победы и поражения имеют смысл лишь в локальном, ограниченном временном и пространственном интервале. В применении же ко всей Вселенной понятия «победа» и «поражение» обращаются в фикцию, ибо никто никогда не побеждает в итоге, и никто в конце концов не терпит поражение. Ведь смешно же говорить о поражении человека, если умирает сама Вселенная и, следовательно, не выживает человек.