— Так значит, Роки, — как ни в чём ни бывало сказал я, — профессор Дёрти умер задолго до вашего появления здесь. И вы, ясное дело, видеть его не могли. А других — Кэса, Казимира, ну хоть бородавчатого с вислым носом, которого я прозвал Индюком, или этого верзилу с сахаровоза, или девицу-блондинку Холдмитайт, — видели?

— Ха, — сказал Рэкун, — этого, в бородавках, вы точно заметили, и здесь Индюком зовут. Он бывает иногда на плацу. А Кэса и Казимира ни я, ни Джанк никогда не видели. О девице я вообще ничего не слышал, а верзила с сахаровоза — не знаю, их тут много, высокорослых дуболомов.

— Ну, спасибо, Роки, — удовлетворённо сказал я, вставая с койки. — Надо немного размяться, — и стал расхаживать по длинной и узкой нашей скромной обители.

— Не за что, — внимательно наблюдая за мной, лениво отозвался Рэкун. — Никак не пойму, чему вы радуетесь. Вы не обижайтесь, я вас не пугаю, а говорю вам, как мужчина мужчине: никакие знания вам теперь не помогут. Готовьтесь к смерти, — и он повернулся лицом к стене.

Я продолжал неслышно прохаживаться по камере. Горсть микрохирургов, которую я заглотил ещё в туалете, делала своё дело. Ранка во рту совсем не болела, и кроме лёгкого чувства голода, при котором только чётче и яснее работает мозг, ничто не беспокоило меня. Ком Туэнд вёл себя подозрительно тихо; Роки, наговорившись, задремал, а потом и вовсе заснул. Я был в порядке и теперь, когда мне никто не мешал, немного поразмыслил обо всём.

Я вспомнил «Платинум сити», вспомнил злорадство в глазах бармена, вспомнил телефонный разговор с дежурным клерком, которому я наивно представился доктором Хабблом. Что ж, я рискнул, не подумав, что у них так хорошо налажена связь. Клерк здорово позабавился, зная уже, что Индюк вывел Эдвина Хаббла из строя, каким-то образом сделав так, что Хаббл заболел. А ведь его болезнь может закончиться и смертью.

Внезапно я совершенно отчётливо представил мёртвого Хаббла. Это было как наваждение. Никакого логического и фактологического объяснения пришедшему ощущению у меня не было, но я, неведомо как и почему, вдруг понял, что Эдвина Хаббла больше нет в живых. Это пришло как знание свыше, как знание, почерпнутое из Единой Ментальности Вселенной, вобравшей в себя ментальности всех когда-либо умерших — людей, человекоподобных и нелюдей, души которых она приняла…

Я не собирался делать то, что удалось неизвестному мне везунчику Джанку — не хотел жить здесь, хотя мог сравнительно легко просуществовать несколько месяцев и не быть искалеченным и убитым. Но я уже принял решение. Нет, господа, сначала я развяжу себе руки, а там посмотрим, кто кого. Я, как кот, любил гулять сам по себе.

Завтра мне предстоял трудный день, и я собрался спать. Подойдя к койке, отвернул одеяло с серым, застиранным и грязным пододеяльником и увидел на простыне два больших бурых пятна. Несколько секунд я смотрел, с каким то патологическим упорством не отводя взгляда от простыни. Потом расправил одеяло и улегся поверх него на койку, не раздеваясь. Мне нужно было хорошо отдохнуть; репетицию я рассчитывал провести между двумя тренировками, поэтому я приказал себе спать и быстро, будто провалившись в яму, заснул, как когда-то давным-давно засыпал в детстве.

9

Проснулся я бодрым и свежим, но день начался гнусно. Да и на что хорошее можно было надеяться в этом вшивом инкубаторе, где содержали живых манекенов, служащих для потехи гангстерам и убийцам.

Сначала охранники, которые жили также на территории городка, вывели из камер всех новичков. Нас подсчитали и переписали (я назвался, как и Рэкуну, Ивэном Симплом) и, повесив на уши лапшу о распорядке дня н обрисовав в общих чертах нашу предстоящую судьбу (всё это я уже слышал от Роки), вернули в камеры.

Раздали завтрак — огромную кружку какого-то пойла, сахар и много хлеба — тяжёлого, тёмного и липкого.

Затем уже всех вместе выгнали на «проветрон в смысле кислородизма», как выразился румяный Рэкун. Но тут произошла осечка.

Ком Туэнд, который был жив, но почти не держался на ногах, повис на плечах у нас с Рэкуном, когда мы хотели вывести его в сортир. Но нам не дали этого сделать. Дёртики оторвали его от нас и цинично, на глазах у всех «кукол» — и старожилов, и новичков — пристрелили. Тыча нам с Роки под лопатки дула своих короткоствольных «пиггисов», они заставили нас взять труп и рысцой оттащить его к пакгаузу, где мы положили отмучившегося Кома Туэнда на какую-то вонючую рогожу, брошенную на красно-серый гравий.

Во время этой процедуры вся группа оставалась на месте, бдительно охраняемая «кукловодами». Когда нас подводили к ней. Роки, всё утро мрачный и неразговорчивый, указал мне потихоньку на одного крепкого, широкоплечего парня с пепельно-серыми волосами:

— Вот это Сингэлонг Джанк.