Читаем Проект 9:09 полностью

– Ты так считаешь? Вообще-то, нам повезло. Двадцать второе ноября – это День независимости Ливана, и маме нравится его отмечать из-за еды. Поэтому мы с ней договорились: или пусть будут мезе и киббех на День благодарения, или зажарим большую жирную индейку на двадцать второе. Мама выбрала первый вариант – так у нас и получилась странная смесь двух праздников.

– Звучит прикольно. Эти самые мезе и… гм… как его…

– Киббех? Это блюдо из баранины и пшеницы. Его можно запечь или пожарить в виде шариков, как фалафель. Мой братишка его обожает. А мезе… – На ее лице появилось мечтательное выражение. – Мезе похоже на тапас[18], только гораздо круче. Как маленький пир: пара десятков разных закусок на одном блюде. А потом пахлава и ахве.

– Ахве?

– Очень крепкий сладкий турецкий кофе. – Асси кивнула на бариста, готовившего напиток. – Вроде эспрессо. Но по-другому. – Она покачала головой, словно ей стало меня жаль. – Ты многое в жизни упустил!

– Видимо, да. Звучит потрясающе.

– Так и есть на самом деле. Попробуй как-нибудь…

– Да я бы с удовольствием!

Она какое-то время смотрела на меня, а потом опустила взгляд.

– Ну а что странного было в твоем Дне благодарения?

Я собирался отделаться обычным ничего не значащим «да ты знаешь, все как всегда», но запнулся. Интерес Асси показался мне искренним. И – из всех, кого я знал, – именно она могла бы меня понять.

– Мы впервые отмечали День благодарения без мамы. – (Асси подняла взгляд, но промолчала.) – Конечно же, я только о ней и думал. Подозреваю, что и Олли с отцом тоже. – (Асси кивнула.) – А странно вот что. Когда я сам по себе, то, разумеется, скучаю по маме. Но когда мы все втроем, это в каком-то смысле еще хуже. А уж если мы втроем собрались ради чего-то «официально-семейного» – например, Дня благодарения, – то вообще жесть. Ведь сразу возникает ощущение, будто с этой картинкой что-то не так.

– О да. – Асси согласно качнула головой.

Я рассказал ей о неразрезанном пекановом пироге и о том, как мы перестали ходить в любимый мамин ресторан, и о многом другом.

– В общем… ничего не посоветуешь? Выслушаю все, что скажешь.

– Ну… люди разные, – ответила она. – И семьи тоже разные.

– Угу. И?

Она посмотрела на меня долгим взглядом и наконец произнесла:

– Мы это обсудили.

– В каком смысле?

– Однажды мама усадила всех нас вместе, и мы вчетвером поговорили о том, что папа ушел, но… – ее голос дрогнул, – он все еще с нами, здесь. – Она положила руку на сердце, потом помахала ею перед глазами, а я подумал о последнем эссе Асси и понял, откуда в нем такая мощь. – А потом мама сказала, что иногда мы будем скучать по папе, и это нормально… Это знак нашей глубокой любви к нему – и его глубокой любви к нам. И я разрешила братишке и сестренке говорить о папе, потому что долгое время после случившегося они его ни словом не упоминали, и попросила делиться с остальными, если что-то произошло, и они вспомнили о нем. – Она пожала плечами и моргнула. – Ну, не знаю. Что-то вроде того.

– И как, помогло?

– Да. Очень, – кивнула она.

– Спасибо! Мне ты тоже помогла. Очень…

Позже в тот вечер я подумал: самым странным в этом Дне благодарения стало то, что я провел два часа в кофейне за разговором с девчонкой, которая раньше меня на дух не переносила. И, что еще более странно, в каком-то смысле это был мой лучший в жизни День благодарения…

Я сидел в своей комнате и маялся дурью. Зашел на форум «Анонимных фоторепортеров» в ожидании музы. На главной странице красовался огромный баннер: «Победители „Уличных фоток“ будут объявлены на следующей неделе – не забудьте!» Круто, но я искал вдохновение, а не рекламу. И сегодня мне его точно не найти в чужих снимках. Нужно было заставить себя закрыть сайт и приняться за свою последнюю серию фотографий – отца в мастерской.

Я внимательно рассмотрел лучшую из них на мониторе. Обычно фотографии типа «человек за работой» выглядят холодными и безжизненными – например, ученый в лаборатории или техник на заводе. Но тогда в гараже, наблюдая за тем, как отец чинит древний фонограф, я ощутил нечто прямо противоположное. Было бы здорово получить что-то вроде пришедшего мне в голову образа: Джеппетто в мастерской. Я подкрутил яркость – и теперь лучи рабочей лампы заливали весь кадр золотистым светом, немного затемнил полутона, сделав их более зернистыми и естественными… Хотелось, чтобы зритель почувствовал опилки на верстаке.

Когда я приглушил цвета, фотография стала… даже не знаю. Не то чтобы старомодной. Но уж точно не современной. Может быть, вне времени? Не могу подобрать точное слово, но снимок выглядел именно так, как и должен был выглядеть.

Я уже хотел запостить его на странице «Вы видите, что вижу я?», но вдруг задумался: а что именно я в нем вижу? Мне было ясно, что я чувствую, сидя здесь, в своей комнате, но внятно изложить это у меня не получалось.

И тогда я вспомнил, как мы однажды обсуждали способы стимуляции творческого мышления и мисс Монтинелло сказала: «В такие моменты бывает полезно сменить дислокацию».