Линда закрыла уши руками.

– А что шепчет, не слыхать,

Мог бы громче прошептать.

В дверном проеме появился прадедушка Кас.

– Я тоже так могу, – сказал он маме и начал, стараясь перепеть песню про шепот:

– А вот первый мой куплет:

Он пел фальшиво и немного хрипло.

– Это мой второй куплет:

Линда сообразила раньше меня.

– И четвертый мой куплет! – вступила она. —

– Ну хватит, – сказала мама.

Но тут я тоже к ним присоединился.

– А вот пятый мой куплет:

– Довольно, – сказала бабушка.

– Прекратите! – крикнула мама.

Но мы только начали распеваться.

– А теперь шестой куплет!..

К восьмому куплету бабушка рассердилась. На десятом куплете мама вышла из комнаты, а на двенадцатом за ней последовала бабушка.

– Надеюсь, теперь они образумятся, – сказал прадедушка Кас. Он тяжело дышал, будто только что вернулся с пробежки.

<p>6</p>

На следующее утро мама потащила меня в магазин покупать новые ботинки, а бабушка собралась в супермаркет.

– Я останусь с прадедушкой Касом, – заявила Линда.

Прадедушка Кас, похоже, удивился.

– Как здорово вы нам помогаете, – обрадовалась мама. – Молодцы!

Поле покрывал толстый слой снега, так что сначала нужно было расчистить дорожку. Покончив с разгребанием снега, я так мечтал согреться, что мне уже было всё равно, куда идти.

Тротуары утопали в гигантских сугробах. На дорогах было скользко. Мама с бабушкой двигались черепашьим шагом.

– Не робей, – посоветовала мама бабушке. – Чем больше ты будешь бояться упасть, тем скорее поскользнешься.

– Следи лучше за собой, – ответила бабушка.

На углу стоял магазин, в котором продавались одежда и обувь. Мне пришлось померить всего одну пару – других ботинок моего размера не было. Полувысокие кожаные ботинки, изнутри утепленные плюшем, с крючками для шнурков. На кассе мама заметила коробку с ледоступами – противоскользящими накладками на подошвы – и купила по паре таких всем, включая прадедушку Каса. Бабушка порылась в корзине с вязаными шапками и варежками.

В супермаркет я уже шел во всём новом – плюшевых ботинках с ледоступами, коричневых варежках и шапке с серо-коричневым узором. Бабушка и мама плелись на своих ледоступах позади. Мама купила себе новую серую шапку, а бабушка – белую. Линде тоже купили шапку. А заодно и прадедушке Касу, чтобы никого не обидеть.

– Зимние вещи вяжут здесь из овечьей шерсти, – сказала мама. – Они гораздо теплее, чем вся эта синтетика в наших магазинах.

– Но и стоят они целое состояние, – заметила бабушка. – А нам вообще-то следует экономить.

– Имеем же мы право хоть немного себя порадовать, – сказала мама. – И побаловать.

В супермаркете мы купили хлеб, шоколадную пасту, гамбургеры и салат. Когда мы вернулись домой с продуктами, Линда сидела с прадедушкой Касом за кухонным столом. Мамиными маникюрными ножницами она стригла ему ногти. Стол был усыпан желтыми ошметками ногтей.

– Готово, – сказала Линда, погладив руки прадедушки Каса. – Можно Твану показать рубцы от гнойничков?

Прадедушка Кас закатал рукав.

– Смотри, – сказала Линда.

Запястье прадедушки Каса окольцовывал браслет из шрамов, пятен и рубцов. В джакузи я его не заметил, поскольку старался вообще не смотреть на всякое такое.

– Гнойнички возникали из-за того, – объяснил прадедушка Кас, – что рукава дождевика натирали кожу. Если боль нестерпимая, берешь нож и втыкаешь его в гнойник. Чтобы выпустить гной.

– Гадость, да? – радовалась Линда.

– Тогда я еще ходил на треску, – вспоминал прадедушка Кас. – Еще до сельди.

– А если на руке была рана, – рассказывала Линда, – ее зашивали иголкой с ниткой, предварительно прокипятив их в кастрюле. Без наркоза.

– Так оно и было, – подтвердил прадедушка Кас. – Приходилось справляться самостоятельно.

– А знаете, что помогало, когда кожа трескалась на руках? – спросила Линда.

– Что же? – заинтересовалась бабушка.

– Чаячий жир!

– Пописать на руки тоже помогало, – добавил прадедушка Кас. – Но когда дул ветер, это было не так-то просто.

Стоило мне на час оставить Линду с прадедушкой, как она умудрилась выудить у него уйму дурацких сведений. А теперь взахлеб делилась ими с нами.

Дом прадедушки Каса был маленький. Когда кто-то говорил, волей-неволей приходилось слушать. А если ты хотел поговорить с кем-то наедине – тогда шептать или выходить на улицу.