Однако вскоре ответ пришел сам собой, когда я вдруг поняла, что не должна забывать, какой передо мной необыкновенный ребенок. И снова – как это нередко бывало во время наших уроков – Майлс, сам того не ведая, помог мне выйти из затруднительного положения. Свет для меня забрезжил уже в те минуты, когда вечером мы молча сидели у камина, а сейчас, ярко вспыхнув, указал мне простой путь (и тут сам случай помог нам, бесценный случай). Как я раньше не догадалась прибегнуть к помощи столь удивительного ребенка? Для чего даны ему необычайные способности, если их нельзя обратить на его собственное спасение? И чтобы воздействовать на его разум, не следует ли сначала подобрать ключ к его сердцу? Когда в столовой мы оказались лицом друг к другу, я убедилась, что мне подсказан верный выход. Подали жареную баранину, и я отпустила прислугу. Майлс стоял, засунув руки в карманы и глядя на баранью ногу, явно собираясь пошутить по ее поводу. Но вместо этого я услышала:

– Скажите, дорогая, неужели она так тяжело заболела?

– Малышка Флора? Нет, ничего страшного, скоро она поправится. Лондон ее излечит. Здешняя атмосфера стала для нее вредна. Возьми себе баранины и садись за стол.

Майлс послушно исполнил мое приказание и с тарелкой в руках вернулся к столу. Усевшись на свое место, он продолжал:

– Неужели это случилось так вдруг?

– Нет, не вдруг. Ей нездоровилось уже давно.

– Почему же ее не увезли раньше?

– Раньше?

– Пока она еще так не ослабла.

Я ответила не раздумывая:

– Хотя Флора и больна, дорога ей не повредит. Вот если бы она осталась здесь, за исход нельзя было бы ручаться. Мы захватили болезнь как раз вовремя. И теперь путешествие только поможет одолеть недуг, вызванный вредным влиянием, и не оставит от него и следа. – Я произнесла свою тираду с подчеркнутым спокойствием.

– Понимаю, понимаю.

Майлс тоже сохранял полную невозмутимость. Он приступил к еде с тем непринужденным изяществом, которое со дня его приезда в усадьбу раз и навсегда избавило меня от необходимости делать ему замечания. Мальчика могли выгнать из школы за что угодно, но только не за плохие манеры. Майлс и сейчас был безупречен, хотя в его спокойствии угадывалась напряженная скованность. Он явно старался разобраться в чем-то важном для себя, не задавая лишних вопросов, и это ему давалось нелегко. Поэтому он помалкивал, обдумывая свое положение. Наша трапеза закончилась быстро – я лишь делала вид, что ем, и распорядилась сразу же убрать со стола. Пока собирали посуду, Майлс, держа руки в карманах, стоял спиной ко мне перед широким окном, за которым некогда возникло испугавшее меня видение. Пока горничная хлопотала у стола, мы хранили молчание, и я, усмехнувшись про себя, подумала: совсем как молодожены в присутствии официанта. Когда горничная удалилась, Майлс повернулся ко мне:

– Ну вот мы и одни!

<p>XXIII</p>

– О, более или менее, – попыталась я улыбнуться. – Но все-таки не совсем одни. Да нам бы это и не понравилось, – пошла я в наступление.

– Наверное, нет. Разумеется, кроме нас, в доме есть и другие.

– Да, есть и другие. Действительно другие, – подхватила я.

– И все же, хотя они рядом, – продолжал Майлс, глядя на меня и держа руки в карманах, – не стоит придавать им большого значения, не правда ли?

Я не подала вида, но сердце у меня екнуло.

– Это зависит от того, какой смысл ты вкладываешь в это слово – «большого».

– Да, вы правы, – с готовностью откликнулся Майлс. – Все дело именно в этом.