– Ужасно хочу! – Майлс героически улыбался, но я видела, как нелегко далась ему трогательная дерзость ответа, щеки у него просто пылали. В руках он держал шляпу, с которой пришел в столовую перед обедом, и, заметив, как он нервно теребит ее, я поняла, что почти у цели, – и ужаснулась своей чудовищной жестокости. Добиваться признания любой ценой было насилием над беззащитным существом – ведь, обвинив его в тяжелом проступке, я возложила бы непосильное бремя вины на прелестного ребенка, встреча с которым открыла мне красоту человеческого общения. Разве не было низостью с моей стороны разрушить душевный покой столь хрупкого созданья? Разумеется, в ту минуту, охваченная смятением, я вовсе не рассуждала столь же ясно, как делаю это сейчас, но все же мне кажется, мы оба уже смутно предчувствовали, какую боль нам предстоит испытать, и потому, обуреваемые сомнениями и страхом, ходили кругами, как борцы на ковре, всячески оттягивая мгновение схватки. Мы боялись друг друга! Молчание позволяло нам еще немного продлить спасительную неопределенность.

– Я все вам расскажу, – проговорил Майлс, – то есть все, что вы захотите. Ведь мы же остаемся здесь, все будет хорошо, и я расскажу вам – непременно. Но только не теперь.

– Почему же?

Моя настойчивость отпугнула его, он вновь повернулся к окну и замер. В комнате стояла такая тишина, что слышалось наше дыхание. Затем Майлс обернулся с озабоченным видом.

– Мне надо повидать Люка.

Ни разу еще я не вынуждала его так грубо лгать, и мне стало невыносимо стыдно. Но ужаснее всего было то, что его ложь подтверждала мою правоту. Я не спеша провязала несколько петель.

– Что ж, хорошо, иди к Люку, но я буду ждать обещанного. А пока ты не ушел, выполни одну мою пустяковую просьбу.

Похоже, уверовав в свою победу, Майлс решил немного поторговаться.

– Совсем пустяковую?

– Самую что ни на есть. Скажи мне, – я старательно вязала и спросила как бы между прочим: – Это ты вчера взял мое письмо со столика в холле?

<p>XXIV</p>

Не знаю, как воспринял Майлс эти слова, поскольку внимание мое мгновенно раздвоилось, – словно грянул громовой удар, и я вскочила в смятении, прижала к себе мальчика, инстинктивно повернув его спиной к окну, и, теряя силы, прислонилась к стене. Знакомый кошмар надвинулся на нас: Питер Квинт, словно тюремный страж, возник за окном. Он приник к стеклу и заглянул в комнату, явив мне свое бледное лицо с печатью проклятия. Я могла бы сказать, что решение пришло мгновенно, но это лишь весьма отдаленно передало бы то, что творилось со мной. Вряд ли когда-либо слабой женщине, потрясенной до глубины души, удавалось за какие-то доли секунды взять себя в руки, как это сделала я. Содрогнувшись от ужаса, я тем не менее поняла, как мне следует поступить: наблюдать за призраком, не сводя с него глаз, и не допустить, чтобы его увидел мальчик. На меня будто сошло наитие – никак иначе нельзя это назвать, – и, ощутив прилив небывалой веры в свои силы, я рванулась в бой. Это было похоже на борьбу с дьяволом за человеческую душу, и, когда это сравнение мелькнуло у меня в уме, я перевела взгляд на того, кого держала в своих дрожащих руках, и увидела прозрачные капельки пота на милом детском челе. Лицо мальчика было столь же бело, как призрак за стеклом, и я услышала голос – ни тихий и ни слабый, он просто донесся до меня из далекого далека и пролился мне в душу живительным бальзамом:

– Да, это я взял письмо.

Застонав от радости, я крепче прижала Майлса к груди и почувствовала, как дрожит в лихорадке его тельце, как бешено колотится сердечко. Взгляд мой неотрывно следил за чудовищем, и вдруг оно зашевелилось, запо́лзало по стеклу. Вначале я сравнила призрак со стражем, но теперь его вялые, растерянные движения скорее напоминали хищного зверя, упустившего добычу. Храбрость моя в эту минуту не знала предела, и мне приходилось сдерживаться, чтобы не выдать себя. Между тем мерзкая тварь за окном замерла, выжидая. Но я знала, что победа за мной, а главное, убедилась, что мальчик ничего не замечает, и потому поспешила спросить:

– Зачем же ты это сделал?

– Чтобы узнать, что вы написали обо мне.

– Ты распечатал письмо?

– Да, распечатал.

Слегка отстранив Майлса, я заглянула ему в лицо – в нем не было и намека на насмешку, одна лишь безмерная, мучительная тревога. И как же возликовала я, убедившись, что мои усилия не пропали даром: мальчик не видит привидение, все нити, связующие их, оборваны. Хотя Майлс смутно ощущал постороннее присутствие, он не знал, кто с нами, и уж вовсе не догадывался, что я все вижу и понимаю. Мои последние сомнения улетучились, когда, взглянув на окно, я увидела лишь свет осеннего дня. Призрак исчез! За окном никого не было. И чтобы довершить свой триумф, я решила узнать все до конца.

– И ничего не обнаружил! – радостно воскликнула я.

Майлс задумчиво, с бесконечной грустью покачал головой:

– Ничего.

– Ничего, совсем ничего! – Я едва не кричала от радости.

– Ничего, ничего, – грустно вторил он мне.

Я поцеловала мальчика в лоб; он был влажным от пота.

– Что же ты сделал с письмом?

– Сжег.