– По-моему, на нем платье с чужого плеча. Щегольское, но явно не его.

Миссис Гроуз тихо застонала.

– Это платье хозяина!

Я поймала ее на слове.

– Вы знаете, кто это?

Она замялась на мгновение.

– Это Квинт! – вырвалось у нее.

– Квинт?

– Питер Квинт, слуга хозяина, его камердинер. Он с ним жил здесь.

– Кто, хозяин?

В невероятном волнении она подняла на меня глаза и принялась сбивчиво объяснять:

– Он всегда ходил без шляпы, но носил… ну да, у хозяина пропадали жилеты! Они приехали вместе – в прошлом году. Потом хозяин уехал, а Квинт остался один.

Помолчав, я спросила:

– Как один?

– С нами. – Затем она добавила, словно пересилив себя: – За старшего в доме.

– А потом что с ним случилось?

Она так долго молчала, что я уже начала терять терпение.

– Его больше нет, – наконец проговорила она.

– Где же он?

Лицо миссис Гроуз приняло странное выражение.

– Где? Господь его ведает! Он умер.

– Умер! – ахнула я.

Миссис Гроуз собралась с духом и твердо повторила свои страшные слова:

– Да, Квинт умер.

<p>VI</p>

Нам потребовалось некоторое время, прежде чем мы окончательно осознали, что же отныне вошло в нашу жизнь, осознали, что у меня явно проявилась мучительная способность воспринимать явления, подобные тому, какое было дважды продемонстрировано мне с такой невероятной достоверностью. Теперь и миссис Гроуз знала об этом. Мое признание вызвало у нее ужас и в то же время глубочайшее сочувствие. В тот вечер я не скоро оправилась после случившегося. Мы не пошли в церковь, но вдвоем закрылись в классной и отслужили домашний молебен, обливаясь слезами и взывая к Господу, давая клятвы и обеты, засыпая друг друга вопросами и утешая уверениями в полной преданности. После долгих размышлений мы поняли, что, по сути дела, знаем всего лишь несколько простых и бесспорных фактов. Сама миссис Гроуз ничего не видела, решительно ничего, и никто из обитателей усадьбы, кроме несчастной гувернантки, никогда не сталкивался ни с чем подобным. Однако миссис Гроуз, не усомнившись в моем здравом рассудке, поверила всему, что я ей рассказала, и преисполнилась ко мне участия, смешанного с каким-то почти благоговейным ужасом, а в почтительности, какую она мне выказывала, было признание моего превосходства, на самом деле более чем сомнительного. По сей день, вспоминая эту добрую женщину, я вновь убеждаюсь, что нет добродетели выше человеческого сочувствия.

В тот вечер мы решили, что общими усилиями одолеем эту беду. И я вовсе не была уверена, что бедной миссис Гроуз, которую призраки не посещали, придется легче, чем мне. Похоже, я уже тогда догадывалась – и впоследствии моя уверенность только окрепла, – с чем мне предстояло сразиться, защищая своих питомцев. Но достанет ли сил моей наперснице хранить верность нашему небезопасному договору – это могло показать только время. Я была для нее довольно странным товарищем, как, впрочем, и она для меня. Но теперь, когда в моей памяти воскресает все пережитое, я вижу, как сближала нас вера в нашу безусловную правоту, и слава богу, она давала нам силы выстоять. Эта вера поддерживала меня в самые тяжкие минуты, выводила, если можно так сказать, из подземелья моего страха, я могла хотя бы изредка глотнуть свежего воздуха, и миссис Гроуз неизменно была рядом. Прекрасно помню: перед тем как расстаться в тот вечер, мы в который уже раз обсуждали все подробности происшествия, и вдруг словно пелена спала с моих глаз.

– Значит, по-вашему, он искал кого-то другого, не вас? – спросила миссис Гроуз.

– Он искал Майлса. – Необычайная ясность снизошла на меня. – Вот кто ему нужен.

– Но откуда вы знаете?

– Знаю, знаю! И вы это знаете, дорогая моя!

Она не возразила мне, а я более не настаивала на своей правоте. Помолчав, она спросила:

– А если бы он увидел его, что тогда?

– Майлс? Именно этого он и добивается!

Ее лицо исказилось от ужаса.

– Кто, ребенок?

– Боже сохрани! Я говорю о призраке. Он хочет явиться им.

Одна лишь мысль об этом приводила в трепет, но, сама не зная почему, я была уверена, что в моих силах расстроить козни зла, и, пока мы сидели в тот вечер в классной, мне все яснее становилось, каким образом это сделать. Я не сомневалась, что меня ждет новая встреча с непрошеным гостем, и внутренний голос подсказывал: если я приму удар на себя, если не дрогну перед призраком и, бросив ему вызов, одолею его, то хотя и принесу себя в жертву, но сохраню покой дорогих мне людей, – разумеется, прежде всего я заботилась о том, чтобы защитить и спасти детей. Уже перед самым нашим расставанием я сказала миссис Гроуз:

– Одно странно, почему мои воспитанники никогда не вспоминают…

Она вопросительно взглянула на меня, когда я умолкла, не договорив.

– О Квинте? О том, как с ним здесь жили?

– Как жили, да и о нем самом, хотя бы о том, что с ним случилось.

– Малышка просто не помнит. Да она и не знала.

– Как он умер? – Я обдумала ее слова. – Допустим. Но Майлс должен помнить, должен знать.

– Только не спрашивайте его! – вырвалось у миссис Гроуз.

Теперь настал мой черед внимательно посмотреть на нее.