Читаем Пятая печать полностью

«Надо как-нибудь изловчиться, чтобы она корейку в портфеле не обнаружила, а то скормит своему благоверному. Этому негодяю. Мяса жрет больше, чем шестеро других мужиков. Вот явлюсь как-нибудь без портфеля и скажу: слушай, ангел мой, слушай, дрянь ты такая-сякая! Или так: вот что, милая… Да неважно, как обратиться. Скажу: ну вот что, мяса нет, так и передай своему муженьку. С сегодняшнего дня ни мяса, ни яиц, ни сала, ни вина и вообще ничего не будет. Поняла? И пусть драгоценный твой муженек хоть сдохнет. Кончились золотые деньки, да-да. Ты меня поняла? Думаешь, я всю жизнь в дураках ходить буду? Всю жизнь буду для твоего борова дядюшкой Робертом? Глубоко ошибаешься, ангел мой. В конце концов, у человека и самолюбие есть, не говоря уже обо всем прочем. Ты полагаешь, что с самолюбием можно играть безнаказанно? Заблуждаешься, моя ненаглядная. Человек, как это ни прискорбно, слаб, совершает множество всяких пакостей, но оскорблять его самолюбие – это уж нет. То есть можно какое-то время, но не до бесконечности. Если твой муж хочет жрать, пусть добывает еду сам. Сам, господин инженер. Нечего проедать чужих ларуссов, петрарок и греко-римскую мифологию. Черта с два, ангел мой. Всему есть предел. С сегодняшнего дня все кончено. Кто тебе нужен? Я или мой Ларусс? И вообще, не стыдно тебе ублажать своего супруга тем, что выклянчиваешь у любовника? Но с этим покончено. Изволь – вот мой портфель, только он пустой. В нем – ничего. Ни корейки в нем нет, ни грудинки. И впредь никогда не будет. Ни-ког-да! Что тебе нужно – я или мясопродукты? «О, земные блага, мне до вас дела нет, с тех пор как возлюбленной песни слагаю…» Разве это пустяк? Тогда что же такое любовь, если не состояние, когда мы забываем обо всем остальном?»

Он поднял воротник и свернул на широкую улицу.

– Покончить со всем этим. Да, да, – вздохнул он, – так и надо бы поступить. И пусть бы она стояла передо мной изумленная как не знаю кто. А я хлопнул бы дверью и удалился. Как настоящий мужчина. И пусть тогда скажет: вот так да!

Перед ним проехал трамвай, пришлось ненадолго остановиться.

«Разумеется, сегодня я этого не сделаю. Пусть сегодня еще раз увидит, с кем имеет дело. Чтоб не могла сказать: так себе, заурядная личность. Пусть поднесет ручку к губам – господи, что за ротик у этой чертовки! – и скажет: «Ах-ах-ах! И это все достал ты? Какой же ты фантастический человек, у меня слов нет! Ты знаешь, что уже много недель никто здесь не видывал ничего подобного, никто во всем доме». Пусть сегодня еще разок скажет. А впрочем, это ведь сущая правда. Попробовал бы кто-нибудь в наше время обеспечить две семьи мясом, грудинкой, корейкой, салом и прочими замечательными вещами. Вы думаете, это легко? Так что пусть сегодня… или, точнее, завтра ее дорогой муженек напоследок налопается до отвала. На будущей неделе он работает в первую смену, стало быть, к его женушке зайти не получится, зато через неделю заявлюсь уже с пустым портфелем. Это как пить дать. Только бы она теперь корейку не обнаружила. Грудинку уж так и быть. Но корейку – ни-ни. Да и хорош бы я был. Ведь жена моя обожает отбивные на ребрышках. Как я могу оставить корейку этому негодяю? Ну нет, почтеннейший, обойдетесь как-нибудь без корейки.

Он сплюнул на землю.

«На этой неделе я уже дважды объяснял дома, что не ночевал из-за комендантского часа. «Это просто невероятно, дорогая… уже второй раз за неделю приходится ночевать там, где меня застает комендантский час, черт бы подрал всю эту войну! И всякий раз кошки на душе скребут, что ты ведь, поди, за меня волнуешься…» Тьфу, брат Лаци, как же тебе не стыдно? Знаешь, что делает сейчас твоя жена? Бог знает в который раз смотрит на часы, набрасывает на плечи пальто и спускается вниз, к воротам, зябко кутается, выглядывает на улицу – посмотреть, не идешь ли ты. Прислушивается к шагам, ей все кажется, что это ты. Тьфу! А потом, переполненная страхами, поднимается вверх по лестнице и приговаривает: «Боже мой! Боже мой!» Ты поступаешь с ней как последний урод, разве она это заслужила? Тьфу! И что ты за человек в таком случае? Дружище Бела поди уже ужинает вместе со своей бабенкой, и эта красуля, эта ходячая вагина ставит перед ним жратву, а сама трется ляжками о его ноги. Разве можно сравнить эту бестию с моей женой? Которая, придерживая на плечах пальтишко, семенит сейчас по ступенькам – скорей девчонка, а не женщина. А Ковач как раз приступает к молитве; голову на отсечение даю, что он стоит теперь на коленях возле постели или молитвенно складывает руки над тарелкой; позвякивают приборы, а женушка-то его… Нет, ты, Лаци, определенно свинья. А мастер Дюрица? Нет, это, конечно, сплетни, будто он с малолетками… все такое… Ну, наверное, кто-то есть у него, какая-нибудь особа – моложе него, но и только. Сейчас ковыряется небось в своих часах. Короче, все люди как люди, один ты – негодяй. Распоследний, исключительный негодяй ты, Лаци».

Набрав в легкие воздуха, он плюнул подальше перед собой и вытер губы.