Читаем Пятая печать полностью

Он уставился перед собой, и рука его неподвижно застыла с развязанным шнурком. Он почувствовал резь в глазах и понял, что вот-вот заплачет. Повернувшись в сторону двери, он крикнул:

– Ну иди уже, черт возьми, где ты, бестия?

«Вся беда в том, что мы из всего делаем слишком большую проблему! Вот и сейчас я чувствую себя последней паршивой собакой. Но соответствует ли масштаб моих угрызений тому греху, что я совершил, и тем более характеру этого так называемого греха? Так ли тяжко мое прегрешение, чтобы чувствовать себя отъявленным негодяем? Если кто-то добросовестно – именно так, добросовестно – терзается угрызениями совести, то это я, но за всяким моим самоосуждением и самообвинением постоянно мерцает сомнение: а действительно ли я грешен? И действительно ли так велик мой грех, чтобы чувствовать к себе отвращение?»

В ранний утренний час Кирай, подняв воротник пальто, надвинув на заспанные глаза шляпу, зажав под мышкой уже невесомый портфель и то и дело шмыгая носом, поспешал сквозь туман, который, пережив ночь, упрямо заволакивал улицу.

«Давай наконец спокойно обдумаем, чем вызвано это самобичевание? Сколько себя помню, я только и делаю, что приспосабливаюсь к разным законам, причем к таким законам и правилам, которые принимал не я и о правильности которых меня никто не спрашивал. Бог весть сколько лет или веков назад какая-то кучка людей напринимала законов, объявила, что хорошо и что плохо, что можно и чего нельзя, и сегодня мне – сегодня, а не тогда! – приходится жить так, как они в свое время придумали. При этом от нас даже не скрывают, что то, о чем мы думаем и как рассуждаем, совершенно не важно, главное – чтобы жили по правилам. Так оно и идет с тех пор, как я появился на свет, и мало-помалу дошло до того, что своей головой я уже ни о чем не думаю, а все оглядываюсь на их правила, словно глупый малец на старца – дескать, что он может подумать о том, что я делаю или собираюсь сделать. Именно так. И если быть откровенным, то я хотел бы задать вопрос: вот скажите мне, уважаемые господа и дамы, ну что в том плохого, если здоровый человек провел ночь с женщиной? Есть ли что-то нормальнее этого? Надо быть круглым идиотом, чтобы считать это свинством. Уж такими нас сотворила природа, чтобы мы могли каждую ночь спать с женщиной и хорошо себя с ней чувствовать. Но много ли таких, кто мог бы изо дня в день заниматься этим у себя дома? Так что, с одной стороны, мы имеем дело с природой человека, то есть с природой как таковой, а с другой стороны, с какими-то правилами и предписаниями, сообразно которым подобное поведение – свинство. Иными словами, чтобы не нарушать заведенных правил, я должен идти против велений природы. А венчает всю эту историю то обстоятельство – точнее, трагедия, причем наша общая, – что теперь даже не нужно сверяться с обычаем, поскольку этот проклятый обычай уже впитался в мельчайшие поры нашего существа, как чернила впитываются в промокашку, он вселился в меня и стал такой же неотъемлемой частью меня самого, как, скажем, почки, или родимые пятна, или желудочная кислота. И так происходит со всем. Придет мне, скажем, желание запеть на улице – нельзя, будут смотреть как на идиота. Захочется потянуться на улице – тоже нельзя, понятно, за кого меня примут. Или возникнет желание, вот, к примеру, прямо сегодня, сей божий день, не вставать с постели, а поваляться, понежиться под теплым одеялом, – опять же нельзя. Ибо обычай гласит: не ленись, в то время как праздность для всех нас – самое милое состояние. В самом деле, разве есть у нас долг важнее, чем прекрасное самочувствие. Тот, кто скажет, что это не так, не просто дурак, а дурак беспросветный. Хорошо, замечательно себя чувствовать – да это же величайшее дело. И надо быть законченным идиотом, чтобы не понимать величия этой мысли!»

Он остановился и, чуть наклонив голову, уставился перед собой.