Читаем Пятая печать полностью

«Как будто таким вот плевком можно что-то исправить, – пожал он плечами. – Плюнул – и порядок? Можно продолжать путь к любовнице. Вот она, настоящая подлость. И трагедия, разумеется. Трагедия в первую очередь, а потом уже подлость. «И, барахтаясь в путах порядка, которые создал не я, вырождается в грех доброта, обращается в срам красота!»[8] – пришли ему на ум чьи-то строки. – Как это верно! О нет, человек, на собственной шкуре не испытавший великих терзаний жизни, никогда не поймет все величие и правдивость поэзии. Что за головокружительные глубины скрывает этот божественный механизм – как поэт назвал человеческую душу. За то, чтобы пойти на подлость, приходится платить высокую цену. И не искупает ли всякий грех та огромная концентрация мысли, с помощью которой я объясняю самому себе, почему, невзирая на все мои подлости, меня еще можно считать порядочным человеком? И это не говоря о том, сколько грехов снимают с меня те немыслимые усилия, которые я прилагаю, чтобы содержать и кормить сразу две семьи. Пусть попробует кто-нибудь это повторить. Вот иду я по улице, в руке портфель, в котором самое малое килограммов десять-двенадцать книг, а люди смотрят и говорят: человек с портфелем пошел. Только и всего. А если б они могли заглянуть в его лихорадочно работающий мозг? Если бы видели мечущиеся в нем мысли: мясо – жир, мясо – жир, масло – мука, масло – мука. И сколько мяса, сколько муки, сколько жира? И это в теперешнем мире, в теперешних, всем нам известных условиях! Смотрите, спешит человечек – жалкая серенькая душонка: одно плечо ниже другого от многолетнего перетаскивания тяжестей, пальто застегнуто иногда не на те пуговицы, потому что, размышляя над великими вопросами бытия, поневоле делаешься рассеян, шляпа надвинута на глаза, чтобы слеповатые зрачки не резал свет; порою он шмыгает носом, потому что дождь, туман и холодный ветер пронизывают его насквозь в долгих и суматошных перемещениях от клиента к клиенту, да все бегом, ибо время – деньги и надо первым приветствовать всякого, ведь даже случайный знакомый или просто показавшийся знакомым прохожий в один прекрасный день могут стать клиентами; и вот лицо у него расплывается в любезной, подобострастной улыбке, он слегка поворачивает голову, снимая шляпу, проходит несколько шагов рядом с тем, кого поприветствовал, и только потом вновь водружает шляпу на голову… Словом, так и бежит по улице этот невзрачный человечек, и люди, заметив его, говорят: вон опять этот книгоноша куда-то почапал со своим портфелем. Сказали – и отвернулись. А что у него в мозговых извилинах – ибо все происходит именно в этих наших извилинах, как установил гений Дарвина в полемике с духовно-исторической школой, – так вот, что за мысли его там гложут, этого никто не видит. Разве может кто-то увидеть, какие угрызения совести терзают его? Его внутреннюю борьбу, преисполненную стыда и сомнений? Его стремление избавиться от греха и в то же время бессилие отказаться от толики радости, которую, в утешение за тяготы и невзгоды жизни, отпустила ему скупая рука судьбы. «Почему нельзя мне тебя любить, почему я должен тебя забыть?..» – вспомнились ему слова одного шлягера. – Разве любовь может сделать человека хуже?»

Он перехватил портфель под другую руку и покачал головой:

«Ну и гнусный же ты лицемер, Лаци. Зачем эти мудрствования? Сам себя обмануть хочешь? Тьфу! Ты самый обыкновенный мерзавец – вот о чем идет речь. Ты думаешь, я не знаю про твои делишки? Про все твои грязные проделки? Знаю, братец, наперечет знаю, Имей в виду. Таскаешь этой бабенке мясо, яйца и прочее, чего очень не хватает дома. Хотя… будем все-таки справедливы! Не надо бросаться в крайности. Ты просто относишь ей то, чего дома могло бы быть больше… да, могло бы быть больше, вот правильная формулировка! Все самое необходимое для дома ты добываешь. Но если бы ты приносил домой все, семье не пришлось бы перебиваться со дня на день и всего было бы вдоволь. Что правда, то правда! Ты обкрадываешь свою семью… А почему ты ее обкрадываешь? Чтобы у этого лоботряса было побольше жратвы, чтобы он мог и с собой на завод прихватить жаркого, и дома натрескаться до отвала… «Кушай, мой ангел… гляди, какой вкуснятиной потчует тебя твоя крошка, гляди, что дает тебе твоя женушка, это мой идиот любовник для меня от своей семьи отрывает!..» Вот бестия!

«Ну нет! – проговорил он вслух и рубанул рукой воздух. – Ну уж нет. Довольно. С сегодняшнего дня с этим покончено. Никакой грудинки. Сегодня эта грудинка отправится в мой благопристойный дом – это все, о чем мы поставим сейчас в известность эту бестию. Что, не нравится? Скатертью дорога. Отныне все добро будет отправляться туда, где его заслужили, в руки преданной и незапятнанной женщины, и конец этой грязной истории. Хватит с меня позора. Но прежде мы выложим все, что у нас накипело. Держать любовника, чтобы иметь возможность кормить муженька яйцами, салом, грудинкой? Что же это за женщина?»