Читаем Первый раунд полностью

— К­огда-нибудь я скажу это нашим детям, — шепчу я, чувствуя, как от одной лишь мысли у меня учащается стук сердца. — Потому что я твой. Навсегда.

35

Бекс

Оказывается, рождественское утро куда приятнее, когда находишься в доме, полном людей, а парень рядом с тобой накануне признался тебе в любви… и сказал, что он твой. Видимо, когда Джеймс про­изнес эти слова, он думал, что я уже уснула, — но ошибся.

Я все утро валяюсь на диване в обнимку с Джеймсом, глядя, как его семья открывает подарки под ин­струментальную рождественскую музыку. Все вокруг шутят и смеются, и улыбка не сходит с моего лица. Братья и сестра Джеймса приятно удивили меня, подарив мини-штатив и альбом фотографий Энни Лейбовиц. Джеймс был просто в восторге от купленной ему мною кожаной спортивной сумки с гравировкой — я тут же написала Лоре и поблагодарила ее за помощь в выборе.

Джеймс протягивает мне небольшую голубую коробочку.

— А это тебе, принцесса.

Я смотрю на него, краснея, — как и всегда, когда он называет меня так на людях. Глаза у Джеймса сверкают, и я тут же понимаю, что он потратил на меня огромную сумму. Этот оттенок голубого я сразу узнаю — думаю, он знаком любой женщине в Америке.

Едва я открываю коробочку, как на мои колени падают очень милые сережки в виде футбольных мячей. Однако больше внимания привлекает великолепная пара бриллиантовых колец, лежащих на бархате.

— Джеймс, это… это слишком, — шепчу я.

— Тебе нравятся?

Я киваю, касаясь одной из серег-колец ногтем. Она такая утонченная, милая и просто идеальная — достаточно крупная, чтобы ее можно было заметить, но не слишком броская. Страшно и подумать, сколько Джеймс потратил на эти серьги, — особенно после фотоаппарата.

— Остальное для меня значения не имеет, — улыбается Джеймс.

— Ты слишком добр ко мне, — говорю я, аккуратно вынимая одну из сережек и надевая ее. — Иззи, ты помогла Джеймсу их выбрать?

— Не-а, — отвечает она. — Это он сам. Целый час пропадал в «Тиффани». В День Иззи!

Я целую Джеймса в щеку и вставляю в ухо вторую сережку.

— Спасибо. Но после такого подарка можешь до конца жизни мне ничего не покупать.

Лежащий на коленях телефон вибрирует. Я не глядя отвечаю: накануне вечером я звонила маме, чтобы поздравить с Рождеством, но она не взяла трубку.

— Привет, мам. С Рожде…

— Бекси. Знал, что ты ответишь.

От голоса Дэррила я столбенею. Я встаю, рассеянно извиняясь перед Джеймсом, его семьей, всей комнатой — не пойми перед кем. Я едва могу сглотнуть: сердце будто застряло в горле.

— Да, дом у них шикарный! — громко говорю я, чтобы Джеймс решил, что все в порядке, и не пошел следом. — Джеймс мне такие серьги подарил! Я тебе потом фотку пришлю…

Не помню как, но я добираюсь до ванной. Заперев дверь, я прислоняюсь к ней.

— Дэррил, какого хрена ты творишь?

— А, ты с ним? — хмыкает он. — Мог бы догадаться. Небось скачешь на нем целыми днями.

— Что тебе надо?

— Т­ак-то тебя легко покорить, крошка? Особняком и дорогими сережками? Вот уж не думал, что ты такая продажная.

— Разговор окончен.

— Стой.

Эмоции в голосе Дэррила кажутся искренними, и я не бросаю трубку. Твою ж мать, зачем он позвонил мне в Рождество?

— Я хочу узнать, — говорит он.

— Что?

— Почему он? — Дэррил замолкает, тяжело дыша. — Почему ты выбрала этого мудилу?

— Понятия не имею, о чем ты.

Я едва удерживаюсь, чтобы не рассказать ему правду о Саре, — у Дэррила нет права знать тайны Джеймса. К тому же так Дэррил бы понял, что я поверила ему и спросила Джеймса о бывшей девушке.

— Он не мудила, — продолжаю я. — Он — мой парень и твой товарищ по команде. Отвали.

— Ты никогда не проводила время с моей семьей. Не ездила со мной к родителям. Я тебя на один-единственный ужин с ними силком затащил. А когда я хотел разок тебя порадовать и купить твои дурацкие фотки, ты отказалась.

Я зажмуриваюсь.

— Дэррил, какая разница. Уже год прошел.

— Знаю, я зря тебе изменял, — говорит он. — Но больше я тебя не отпущу.

— Придется.

— Нет.

— Твое «нет» ничего не…

— Нет, — отрезает он, и голос у него трещит, словно молния. — Не смей мне отказывать.

Я глубоко вдохнула, дрожа всем телом. Дэррила здесь нет. Он в Бостоне со своей семьей. Я на Лонг-Айленде. Мы в часах езды друг от друга, нас разделяет целый пролив. Но в голосе Дэррила столько давления, что я едва не оборачиваюсь через плечо, чтобы проверить, не стоит ли парень сзади.

— Бекси, — говорит он сломанным, более мягким голосом. — Я скучаю. Я все еще…

Я притихаю.

— Дэррил, мы расстались.

— Ты единственная, кого я…

— Хватит мне звонить, — перебиваю я, боясь тех слов, что последуют дальше.

Я не могу слышать, как он произносит их. Ни сейчас, ни когда-то еще. И особенно не на следующее утро после того, как их сказал Джеймс.

— Ты даже не хочешь меня выслушать?

Я кладу трубку. Дэррил тут же перезванивает. Когда включается автоответчик, он звонит еще раз. Я блокирую его номер, дрожа так сильно, что не сразу могу нажать на кнопку. Я смываю воду в унитазе на случай, если кто-то стоит в коридоре, и, открыв кран, хорошенько умываю лицо.