Читаем Переговоры (ЛП) полностью

Останавливаясь и опираясь на косяк, Энакин смотрит на открывшуюся перед ним картину. Оби-Ван нависает над кроваткой Люка, свободной рукой он играет с ребенком, а пистолет свободно болтается в другой руке. Он выглядит… сбитым с толку, словно Люк — пазл, который он не может собрать. Он и не сможет, как бы сильно ни старался. В любом случае ему не хватит деталей, и Энакин держит их близко к сердцу. Энакин не знает, как Оби-Ван отреагирует на известие о том, что это его дети, и не хочет узнавать, пока тот ведет себя ненормально.

У Энакина подгибаются ноги, утягивая его вниз, и небольшой неразберихи, возникшей при его попытке замедлить падение, достаточно, чтобы отвлечь внимание Кеноби от ребенка. Он отходит от кроватки, делает один рефлекторный шаг к Энакину, чтобы предложить помощь, но этот шаг кажется длиной в милю. Энакин не понимал всех этих разговоров Брехи о родительском инстинкте, но теперь до него дошло.

— Вот ты где, — говорит Оби-Ван, останавливая себя прежде, чем оказаться к нему еще ближе. Между его бровей залегла морщинка от неловкости, теперь Энакин узнает ее. Кеноби всегда волновался при виде его крови. — Мне было интересно, как долго ты будешь идти ко мне.

— Вот он я, — соглашается Энакин, возясь с рубашкой и снимая ее. Он чувствует взгляд Оби-Вана на себе, словно тысяча насекомых гудит под кожей, но уж лучше так, чем заливать кровью пол.

— Так вот почему ты со мной боролся? — спрашивает Кеноби, через плечо оглянувшись на кроватки.— Должен признаться, я не совсем понимаю. Эти… дети. Кто они тебе? Почему ты рисковал собой, чтобы защитить их?

Энакин вздыхает. Он не слишком удивлен — Оби-Ван никогда не выказывал особого сострадания к чему-то или к кому-то, напрямую с ним не связанному.

— Они всего лишь малыши, Оби-Ван. Они беспомощны, — пытается он объяснить. — Я был… Я… боюсь за них. Ты опасен, и мы оба это знаем. Я не догадывался, что ты можешь сделать, если найдешь их.

— Я бы ничего не сделал; они для меня ничто. Вот чего я не понимаю.

— Хочешь сказать, что, будь ты на моем месте, ты бы так не сделал? Если бы Асоке угрожала опасность, ты бы не попытался ее защитить?

Оби-Ван тихо цокает.

— Я знал Асоку еще младенцем. А ты знаешь этих детей сколько, три недели?

— Я несу за них ответственность! — восклицает Энакин и осознает, что промахнулся, едва произнеся эти слова. Он признал слабость — подставил хищнику брюхо. Оби-Ван кривит губы в победной улыбке, и Энакин буквально слышит, как захлопывается для него ловушка.

— Да, несешь, верно? — Оби-Ван поворачивается к кроватке — на этот раз к Лее — и опирается на перекладины, пристально смотря на нее. Энакин не видит его лица, и часть него этому рада. — Ты знаешь, чего я хочу, Энакин, — говорит он, вытягивая руку с пистолетом вдоль перил очень показательным движением. Немая угроза. Оружие блестит в теплом полуденном свете, и Энакин не может оторвать от него взгляда. — Ты можешь всем облегчить задачу; я не должен причинять им боль.

Энакин знает. Он знает, чего хочет Оби-Ван, и он знает, что тот сдержит слово, если Энакин согласится на его условия. От этой мысли к горлу подкатывает желчь, но Энакин не видит другого выхода. Он ранен и одинок, и ему нужно увести Оби-Вана от детей. Ошейник Бейла, тонкая цепь, ощущается словно клеймо.

— Что угодно, — с силой выдавливает он из себя. — Оби-Ван, что угодно.

Только после этого Кеноби смотрит на него, слегка обернувшись через плечо, но под его острым взглядом волоски на шее Энакина встают дыбом.

— Подойди сюда.

Команда отрывиста и лаконична; она заставляет мысли Энакина шевелиться. Он не может встать, потому что ему не на что опереться на пути от двери до Оби-Вана. Его раненая нога теперь не выдержит его веса даже на таком небольшом отрезке, потому что он потратил много энергии на то, чтобы просто войти в комнату. Вряд ли Оби-Ван воспримет это как оправдание неповиновения. Из-за этого…

Щеки Энакина краснеют, и ему стыдно за то, что должно произойти. Ни в одной из их игр еще в хижине Оби-Ван не использовал унижение как наказание. Физически, да, и ограничение привилегий тоже было, но он никогда не заставлял Энакина чувствовать себя ничтожным. Он прикусывает нижнюю губу, терзая ее, пока набирается смелости. Это все ради близнецов, говорит он себе. Ради моих детей.

Это унизительно ровно настолько, насколько Энакин и ожидал — ползти по полу к Оби-Вану, цепляясь пальцами за плотный ковер и подтягиваясь, оставляя за собой кровавый след, въедающийся в совсем недавно чистый ковер. Энакин подозревает, что все-таки в этом и была задумка: напомнить ему, в чьих именно руках находится контроль — в чьих руках всегда находился, — не имеет значения, что он убедил себя в обратном. Они никогда не были равны; сострадание Оби-Вана было куплено подчинением Энакина.