Читаем Переговоры (ЛП) полностью

«Годовщина исчезновения корусансткого детектива», — гласит надпись на экране. Показали интервью с его коллегами и дали хронику событий перед его исчезновением. Квин в эфире выдал искреннюю речь о том, как они не прекращали его искать — как они все еще надеются, что Энакин где-то там, что он жив. Энакина от этого тошнит.

Оби-Ван сбоку от него неподвижен.

— Что мы можем сделать? — спрашивает он. Никто из них не ожидал, что этот день действительно настанет. — Сесть в машину и… сбежать?

Энакин угрюмо вздыхает.

— Отсюда есть только одна дорога; они уже установили заграждения. Мы не сможем проехать.

— Так значит… это все? — голос Кеноби звучит опустошенно — именно так, как себя чувствует Энакин. — Мы просто будем сидеть здесь и ждать, пока они придут?

Они могли бы. Они могли бы сидеть здесь на этом диване и ждать неизбежного. Они могли бы пойти навстречу и, может, к Энакину отнеслись бы помягче. Может, Оби-Вана бы отдали под суд, вместо того, чтобы однажды обнаружить его в камере мертвым и заявить, что это суицид, хотя все знают, что так маскируются полицейские убийства.

Но если так… что тогда? Где они окажутся? С количеством трупов, висящих на Оби-Ване, ни один судья в мире не вынесет приговор мягче казни. Может, если он пойдет на сделку с прокурором, его приговорят к заключению в тюрьме особого режима, которое будет длиться, пока его не убьют там. Может, его упекут в психушку, если признают невменяемым. А Энакин? Энакин никогда не сможет вернуться к прежней жизни. Ему не позволят. Его тоже ждет жизнь в цепях. Сидеть в тюрьме или гнить где-нибудь в лечебнице, пока кто-то будет пытаться его починить.

Они загнаны в угол, и от этой мысли у Энакина будто открывается второе дыхание. Злость, пылающая где-то животе, обжигает внутренности и заставляет мозги шевелиться. Он отказывается складывать руки и вести себя спокойно, уподобившись агнцу на заклание. Он отказывается позволить причинить вред Оби-Вану.

— Нет, — резко произносит он, вскакивая с дивана так быстро, что Кеноби вздрагивает. — Нет, мы не будем.

— Энакин, что, по-твоему, мы можем сделать? Ты сам сказал, мы не можем бежать…

— Нет, мы можем, — отвечает Энакин, расхаживая перед диваном с маниакальной энергичностью. — Точнее, ты можешь.

Теперь уже Оби-Ван поднимается на ноги, и выражение его лица меняется с апатичного на злое.

— Нет, — заявляет он. — Нет, Энакин. Мы говорили об этом, я тебя здесь не оставлю. Я отказываюсь оставлять тебя.

— Ты должен! — настаивает Энакин, хватая Кеноби за плечи. — Они убьют тебя, если ты останешься; ты должен бежать.

— Тогда бежим со мной. Убежим вместе, Энакин.

Он видит отчаяние в глазах Оби-Вана, слышит его в голосе.

Энакин качает головой, чувствуя, как на глаза наворачиваются слезы.

— Я не могу, Оби-Ван. Я не могу. Ты знаешь эти горы, я — нет. Я буду только тормозить тебя. Мы оба это знаем.

— Энакин, пожалуйста, не делай этого, — просит Оби-Ван, и Энакин чувствует себя так, будто его потрошат. Будто кто-то сует руку внутрь и вырывает сердце из его груди. Есть дюжина разных метафор, которые не смогут даже приблизительно описать ту агонию, что он ощущает от мысли о расставании. От осознания того, что у них нет другого выбора. — Пожалуйста, пожалуйста.

— Пожалуйста, беги, Оби-Ван, — говорит Энакин, самого себя удивляя тем, как спокойно ему удается говорить. — Беги. Я подожду здесь, и я… Я отвлеку их. Они не причинят мне боли.

Оби-Ван стонет, словно раненый, и страстно, отчаянно целует Энакина. Тот чувствует на губах соленый вкус слез, слышит, как прерывается дыхание Кеноби, когда он пытается вдохнуть.

— Я вернусь за тобой, — горячо шепчет он. Его голос звучит так, будто он вот-вот сломается. — Клянусь, я вернусь за тобой.

— Я дождусь, — отвечает Энакин. — Обещаю, Оби-Ван, я буду ждать. Как бы долго мне ни пришлось.

— Я люблю тебя, — шепчет Энакин в пустоту, слыша, как хлопает дверь, закрываясь за Оби-Ваном.

========== 31. ==========

Настоящее

Тишина, наступившая в детской, нервирует. Энакин не слышал выстрелов, но близнецы такие маленькие, такие хрупкие. Оби-Вану бы с легкостью удалось ранить их даже без использования оружия если бы он решил выразить на них свое недовольство несговорчивостью Энакина. Энакин понятия не имеет, как долго он сможет выдержать, не зная, что происходит в другой комнате.

Надавливая основанием ладони на рану и стискивая зубы от боли, которую приносит это действие, Энакин изо всех сил старается встать на здоровую ногу. Больная только удерживает его вес, вынуждая тяжело опереться на что угодно, на что только можно, ковыляя к двери. За ним тянется кровавая дорожка — свидетельство его упорства. К моменту, когда он добирается до входа, он тяжело дышит, а горячие слезы жгут глаза. Боль мучительна; но он не позволит ей остановить его.