– Что значит «пойдет»? Он длинный или нет?

– Можно и так сказать!

Братишка опускается на колени и сбрасывает свою сумку в туннель. Я вытаскиваю банку пива и для храбрости опустошаю ее ровно за тридцать секунд. Комар ложится на живот и исчезает в трубе.

Я выбрасываю пустую жестянку у начала прохода, опускаюсь, привязываю сумку к щиколотке и, в свою очередь, проникаю внутрь хода. Мое сердце вновь начинает отбивать дробь. Перед собой я вижу лишь башмаки друга. Я работаю руками, ползу, как солдат, и, чтобы чем-то занять мысли, вспоминаю сцену из «Крепкого орешка» – ту, где Макклейн мучается в вентиляционной трубе. Я должен подумать о чем-то кроме этой кошмарной ситуации. Да, подумать о чем-то другом. Думать о другом. Не бояться, не воображать себя узником парижского подземелья. Достаточно, чтобы почва провалилась, – и тогда мы останемся в заточении, застрянем в этой трубе. У меня в башке возникает отвратительная мысль о том, как я оказываюсь похороненным заживо. Я ерзаю, и неприятное ощущение того, что я задыхаюсь, наполняет меня.

– Как дела, приятель? – спрашивает у меня Комар.

– Пойдет!

– Мы уже почти добрались до выхода!

От этой новости у меня поднимается настроение: я замечаю конец туннеля поверх головы Комара. Черт, супер! Мои руки начинают уставать – нужно будет не забыть как-нибудь присоединиться к Комару во время его уличных тренировок. И перестать курить много сканка перед спуском в андеграунд.

Мой приятель наконец выбирается из этой крысиной дыры. Мне кажется, что я заново родился. Вылезаю из туннеля, делаю большой вдох и встаю на ноги, грязный с головы до ног. Вокруг меня – помойка, полная мусора, бутылок, пластика и памперсов. Впечатление такое, будто здесь обитают люди-кроты.

Перед нами длинная лестница ведет к люку Генеральной инспекции карьеров.

– Где мы? – спрашиваю я у своего братишки.

– Под улицей Эжен Варлен в Малакофф! Еще немного погуляем или хочешь сразу подняться?

– Лично я очень хотел бы подняться!

В итоге я не стану посвящать катакомбам целую главу в своем гиде. Может быть, сделаю врезку, но не больше. Подземелье – это крутое место, но слишком милое для упоминания в моей книге.

Откровенно говоря, я предпочитаю бетон известняку. Андеграунд – это все же асфальт.

Глава 12. Бедолаги с площади Нации

Два часа утра. Я успел купить себе сигарет в Royal Nation, как раз перед закрытием. Прислонившись к барной стойке в «Далу», ресторане, расположенном на месте стыковки площади Нации и проспекта Трон, я одну за другой пью рюмки пастиса в компании Азада. Мой товарищ – афганский беженец – приехал в столицу в конце 90-х, сбежав от режима бородачей. Он выходец из народности хазарейцев, и лицо у него как у настоящего азиата – раскосые глаза и тонкие черные патлы. Люди, кстати, часто принимают его за китайца.

Пьяного Азада понесло: он объясняет мне, как стрелять из автомата Калашникова, когда ствол отклонился в сторону. Он, разумеется, оставил войну позади, но это не мешает моему приятелю обожать разговоры о ружьях и пистолетах. Он сам говорит: «Автомат Калашникова для нас, афганцев, это примерно как для вас камамбер». Потерянный в собственных мыслях, я слушаю его болтовню и опустошаю рюмку пастиса. Мне до смерти не хватает Дины, и ее отсутствие не отпускает меня.

За столом позади нас сидят два араба и делят на двоих бутылку рома. Можно подумать, они готовят ограбление века. С их-то бандитскими рожами: оба плохо выбриты, один из них носит очки Ray-Ban, а у второго – синяк на скуле. Эти типы не перестают бегло оглядываться по сторонам, болтают осторожно, а жестикулируют резко, что типично для нюхающих наркоту.

Встав в конце барной стойки, старая алкоголичка рахитичного телосложения в берете цвета хаки ругается с безучастным на вид официантом:

– Ты меня по-настоящему достал, Тома! Реально достал! Ты просто придурок, слышишь?

Кафе «Далу» входит в ту категорию заведений, куда потоком стремится мучающийся от бессонницы или работающий ночью народ, ночные таксисты и остальные полуночники Восточной Панамы. По причине того, что забегаловка открыта допоздна, в ней собираются самые различные доставалы – из тех, что слишком много выпили или выкурили не того и у которых после зачесались кулаки. С 2007 по 2009 я проживал в районе Венсенских ворот и часто приходил писать в «Далу» ночью. За это время я видел, наверное, четыре или пять потасовок, одна из которых закончилась двумя сломанными носами и тремя типами, которых копы из антикриминальной группы прижали к полу.

– Тебе пофиг на то, что я рассказываю! – ворчит на меня Азад в промежутке между двумя глотками пенистого.

– Нет, нет, валяй!

– А что я говорил? Уже не помню…

Мой телефон звонит. Это Бибо. Не очень-то рано.

– Да, Бибо? Все, можно к тебе?

– У тебя есть анаша, Зарка?

– Да, но не для тебя!

– Ты все еще в «Далу»?

– Да, а ты где?

– У «Казино» с друзьями.

– Ладно, я иду!

Я кладу трубку, дожидаюсь, пока Азад закончит свои полпинты, и прошу счет у официанта.