Читаем Опоздавшие полностью

– Не реви, – сказал он ей и себе. Хоть бы она перестала вопить, и он смог бы подумать. Свободной рукой он нащупывал дорогу из комнаты: вот стол, рядом стул, вот диван, буфет, шкаф, ага, батарея, теперь вешалка, а вот и дверь, за которой (какое счастье!) была их мать. Он никогда не видел ее такой: выпученные глаза, взмокшее лицо, перекошенный рот. Она схватила Лоло в охапку и крепко взяла его за руку. Как хорошо, что он больше не главный.

По лестнице спускались бегом, он боялся упасть. Мать тащила его за руку. Миновали площадку.

– Горим! – кричала мать. – Пожар!

Соседи выскакивали из дверей, несли детей на руках, волокли вещи, давились в тесной прихожей и вываливались на улицу, крича, чтоб вызывали пожарную команду.

Запомнилось, как с железной лестницы дома напротив он наблюдал за происходящим. Пожарные размотали огромный белый рукав, подсоединенный к паровой помпе на задах повозки. Лошадей в шорах отвернули от огня. Рукав изрыгнул струю, которая через окно проникла в квартиру и наполнила ее водой, точно аквариум.

На ночь их приютили соседи. Впервые в жизни он отведал удивительный хлеб, называвшийся хала, который не резали ножом, но разламывали руками. Перед сном они переоделись! Ему дали рубашку и штаны под названием пижама. Штаны были великоваты, а шнурок на поясе все время развязывался. По дороге в клозет он руками придерживал штаны, чтоб не свалились.

На другой день они с матерью пошли посмотреть, что уцелело. Ключ от парадной не понадобился. Дверь была распахнута. В нос ударил жуткий запах. Пахло пригоревшей капустой. Они лишились всего. Промокшие черные комнаты. Мать заплакала. Он тоже. Вчера отец его выпорол. Он не хотел признаваться, но слова выскочили сами собой.

– Я играл со спичками, – сказал он, когда отец спросил, как это случилось.

В закопченной комнате мать рыдала, присев на корточки. Он осторожно прошел по их неузнаваемо изменившемуся жилью: обгорелые книги и кастрюли, осколки тарелок и стаканов. В спальне, которую он делил с Лоло, на кровати так и сидел игрушечный мишка. Одеяла и подушки стали золой, а медвежонок, почерневший и насквозь промокший, уцелел. Он потянулся к игрушке, но его остановил крик матери:

– Не трогай!

Кричала она редко. А если сердилась, то, наоборот, говорила злым шепотом. Сейчас этот крик его всполошил.

– Уходим, – сказала мать, не глядя на него. – Взять нечего.

Следом за ней он шагнул к выходу, и тут на полу что-то блеснуло. Мраморный шарик. Он нагнулся и сунул его в карман. У него сжалось сердце, когда он бросил прощальный взгляд на мишку. Потом отвернулся и стал осторожно пробираться через руины, в которые превратилось их жилище.

Вскоре Макналти вернули его в приют. Он этого не ожидал. Никто ничего ему не сказал. Просто однажды утром мать велела облачиться в его праздничную одежду, полученную от Общества святого Викентия де Поля, – твидовые бриджи и белую рубашку с черной бабочкой. В таком наряде он себя чувствовал взрослым. Ему это нравилось. Мраморный шарик он положил в карман бриджей. Лоло оставили с соседкой по общежитию, в котором теперь обитала их семья, а они с матерью вышли на улицу и сели в трамвай. Поездка показалась долгой. Проезжали незнакомые места, он увидел парк, в котором охотно погулял бы, и постарался запомнить его приметы (черные кованые ворота, фонтан в виде рыбы, извергающей воду), хотя понимал, что вряд ли туда попадет.

Потом они вышли из трамвая и, прошагав по улице, поднялись на крыльцо мрачного каменного здания. Он испугался, увидев статую, из разверстой груди которой выглядывало сердце. Мать стукнула железным молотком в дверь, и на пороге возникла высокая женщина в длинном синем платье с белым воротничком и диковинном белом чепце со свисающими краями, напоминавшими лошадиные шоры. Она провела их в тускло освещенную комнату почти без мебели. Там было зябко, хотя погода стояла теплая. Жестом предложив им сесть на скамью перед огромным деревянным столом, женщина спрятала руки под накидку и, обойдя стол, опустилась в кресло, похожее на трон. В комнату вошла еще одна женщина в таком же платье и таком же чепце. Как они умудряются на что-нибудь не наткнуться? – подумал он. Вторая женщина тоже подсела к столу и вместе с первой заговорила с его матерью о чем-то непонятном, но явно касавшемся его. То и дело все трое на него поглядывали. Потом женщина на троне подтолкнула вперед бумажный лист, мать встала со скамьи и, нагнувшись над столом, стала читать. Из медного стакана рядом с чернильницей торчала ручка с пером. Мать ее взяла и, обмакнув в чернила, подписала бумагу. Потом поцеловала его в щеку и в макушку, что обычно делала только перед сном.

– Будь хорошим мальчиком, – сказала она, и тогда он понял: мать уходит! Он остается совсем один. Даже не простившись с сестрой. Он заплакал.

– Поначалу все они плачут, – сказала одна зашоренная женщина, и мать поспешно вышла из комнаты.

Другая зашоренная женщина встала с трона и подошла к нему.

– Ты мальчик толковый, пора тебе учиться, – сказала она. – Знаешь, как здорово вместе с ребятами ходить в школу?