Она же хотела, чтоб ничто не менялось, чтоб дом был святилищем ее матери, этаким мавзолеем, где всё остается нетронутым. Но справедливо ли это по отношению к мистеру Холлингворту? Он-то живой. И притом мужчина, со всеми мужскими потребностями.

* * *

Если б активность мадам Брассар ограничилась легко отменяемыми новшествами вроде перестановки мебели, Сарина неприязнь к ней, наверное, рассосалась бы. Но однажды вечером Сара застала Ханну за чтением «Мадам Бовари», полученной от француженки для практики в ее родном языке, и тогда заявила отцу, что гостья должна немедленно их покинуть не только ради покоя в доме, более не нуждающемся в ее услугах, но ради нравственного здоровья шестнадцатилетней девушки, которой слишком рано погружаться в амурные страсти, преподнесенные на заморском наречии.

* * *

Вскоре мадам Брассар объявила, что дела, к сожалению, требуют ее отъезда. Она зашла в кухню и вложила в руку Брайди купюру столь большого достоинства, что зардевшаяся девушка отказалась ее принять. Позже Нетти растолковала ей, что так заведено и обижать гостей отказом от чаевых нехорошо, и потому она вот берет что дают. Брайди сокрушалась, что проморгала свою удачу, чем лишний раз доказала: она ирландка, а никакая не американка. Однако потом, к вящей радости, обнаружила ту самую купюру в кармане фартука, куда ее незаметно сунула мадам Брассар.

* * *

И вот одним утром француженка со всеми распрощалась в вестибюле, где снова был виден агрессивный паркет, и в автомобиле под управлением Оскара отправилась на вокзал. Огромный сундук в машине не поместился, его погрузили в старомодный семейный экипаж, запряженный одолженной лошадью, которой правил мистер Холлингворт. То и дело он оборачивался, проверяя, что поклажа не соскользнула с кожаного сиденья, и ехал медленно, точно катафалк, везущий гроб.

После этого мистер Холлингворт как-то попритих, но ко Дню благодарения вновь обрел былую жизнерадостность.

29

Эдмунд

Осень, 1911

Вскоре после возвращения Сары в Холлингвуд Эдмунд оставил родительский дом и переехал в ее бывшую девичью спальню. Сара в нем нуждалась. Ей всюду мерещилась гибель.

Ханна, обитавшая над ее комнатой, жаловалась, что сестра часто встает по ночам. Она это поняла по шуму снизу, ее будившему. В первую же ночь после переезда Эдмунд увидел, что Сара выбирается из своей постели, на цыпочках перепрыгивает по коврикам, точно по мосткам, и тщательно проверяет каминный экран. Днем она обходила дом снаружи, выискивая потенциально опасные предметы. Велела работнику убрать ковровые дорожки в вестибюле, опасаясь, что кто-нибудь о них споткнется. Отключила все газовые лампы, и Брайди пришлось просить Эдмунда вновь их подключить, дабы иметь возможность по вечерам заниматься мелкой работой. Сару еле-еле уговорили не спиливать старое тюльпановое дерево – она вдруг решила, что оно непременно упадет на дом.

Поначалу Сара отмахнулась от предписанных Старым доктором работ в саду, но однажды появилась в соломенной шляпе и великоватых ей замшевых перчатках, а потом уже постоянно ковырялась в неподатливой земле. Эдмунд заскочил на Вайн-стрит и привез ей книги популярных садоводов, некогда купленные по случаю в Лондоне. Сара постигала науку ландшафтного дизайна и ухода за садом, зимовки цветочных луковиц и создания клумб амфитеатром. Она увлеклась новомодным ландшафтным направлением, стремившимся усилить природную красоту.

К середине осени Сара вроде бы совсем оправилась и получила разрешение вернуться к хлопотам молодой хозяйки дома.

И тогда вдруг Эдмунд отведал вкус скорби, прежде осаждавшей его жену.

Накрыло его без всяких уведомлений. Вместе с партнером фирмы Филлипом Боггсом он ехал на деловую встречу в Нью-Йорке. (Филлипа тоже назвали в честь его отца, дабы название юридической фирмы нерушимо отражало преемственность поколений.)

Поезд медленно въезжал в сумрак заново крытого дебаркадера Центрального вокзала. Эдмунд и Филлип говорили о патенте на рессорную детскую коляску. Филлип перечислял достоинства изобретения, обеспечивающего комфорт младенцев, и тут вдруг Эдмунд всхлипнул, что вызвало чрезвычайное смущение и растерянность его коллеги. Глаза Эдмунда увлажнились, и он, пытаясь это скрыть, высморкался в большой носовой платок. Филлип смолк и, отметив дрожание двойной золотой цепи, пересекавшей жилет его спутника, стал сосредоточенно собирать бумаги в кожаный портфель с медными уголками.

Заскрежетали тормозные колодки, состав рывками остановился.

– Ступай, встретимся под часами «Билтмора», – просипел Эдмунд. Он тер платком глаза, словно в них попала сажа из паровозной трубы, хотя поезд был на современной электрической тяге.[10]