Читаем Одиссея полностью

Лежа вечером в сенях накануне задуманной им расправы, Одиссей видит служанок, убегающих на свидание с женихами. Дух его возмутился, и им овладело сомнение, умертвить ли тотчас всех рабынь или дать им в последний раз потешиться с любовниками. Ясно, что “выгоднее” для Одиссея не выдать себя, но его волнение перед решающим днем настолько велико, что он не в состоянии обратиться к соображениям выгоды. Сердце у него в груди рычит, как собака, защищающая своих щенков, и тогда Одиссей ударяет себя в грудь и велит сердцу стерпеть. И оно его послушалось (6-24). Хоть здесь мы и видим традиционное представление о “сердце” как о чем-то отличном от самого человека, важно, что он справляется с ним сам, без всякой помощи божества.

Третью группу эпизодов, содержащих размышление героя, составляют в обеих поэмах внутренние монологи. В “Илиаде” их четыре, и все они произносятся героями, попавшими в затруднительное положение на поле боя. Все они кончаются одинаково (“Однако, что это у меня задумался над этим мой дух?”) — возвращением к однозначной этической норме: благородный должен выстоять, но не следует сопротивляться очевидной воле божества. В “Одиссее” насчитывается 10 внутренних монологов, причем 6 из них приходятся на кн. 5, а 4 в ней принадлежат Одиссею, попавшему в сильнейшую бурю. Все они начинаются с вводной фразы: “Сказал в огорчении своему великому духу”. Во всех речь идет не о следовании какой-либо этической норме, а о выборе решения в совершенно определенной ситуации. Поступить ли по совету Левкофеи или остаться на плоту? Как мы уже знаем, для начала он выбирает вторую возможность (5. 354-365). Пристать ли к каменистому берегу или плыть вдоль него? Здесь ответ — единственный раз во всех сценах размышления — подсказывает ему Афина (407-425). Остаться на берегу или спрятаться в лесной чаще? Ясно, что по соображениям выгоды Одиссей выбирает второй вариант (464-475). Еще в одном случае (299-312) размышление не содержит альтернативы и потому не требует ответа.

Мы видим, что, за одним единственным исключением, не может возникнуть ни малейших сомнений в полной самостоятельности человека, подобно тому, как мы можем наблюдать ее еще в десятках других случаев в поведении героев “Одиссеи”. Скудные остатки “божественного аппарата” в поэме свидетельствуют о том, что и в изображении внутреннего мира “Одиссея” удаляется от эпических стереотипов.

Читатель, вероятно, заметил, что во второй половине этого параграфа почти не было столь привычного ему сопоставления “Одиссеи” с “Илиадой”. Это не случайно. Если мы захотим проверить, как в “Илиаде” используется внешняя симптоматика аффекта, как изображается деятельность “духа” или рассудка, как оформляется процесс размышления, то найдем между обеими поэмами гораздо больше сходства, чем различий. Этому есть два объяснения. Во-первых, как мы уже говорили, эпос требует от автора достаточно сдержанного отношения к раскрытию психологического облика его героев. Во-вторых, в изображении внутреннего мира человека очень значительную роль играют так называемые формульные стихи и словосочетания, которые являются непременной составной частью эпического стиля, также в большой мере общего для обеих поэм.

5[1707]

Понятие эпического стиля включает в себя сумму художественных приемов, унаследованных зрелым эпосом от стадии его фольклорного бытования и присущих, вообще говоря, устному творчеству всех народов мира. Однако в гомеровских поэмах в большей степени, чем в русских былинах с их свободным стихом, все художественные приемы связаны с размером, которым написаны поэмы, — шестистопным дактилем (гексаметром).

Одним из самых распространенных свойств эпического стиля является употребление постоянных (“украшающих”) эпитетов. Нам уже приходилось говорить о наиболее частом определении Одиссея — “многострадальный”. По частоте употребления не уступает ему и постоянный эпитет Телемака “рассудительный”. И вот, сочетание πολύτλας δι̃ος Οδυσσεύς “многострадальный божественный Одиссей” всегда занимает в стихе его вторую половину, а сочетание Τηλέμαχος πεπνύμενος “Телемак рассудительный” заполняет целиком 2, 3 и 4 стопы. Постоянный эпитет Менелая — “русый” (у Жуковского: “златовласый”), и это прилагательное вместе с его именем также имеет свое фиксированное место: со второй половины 4-й стопы до конца стиха. Больше того: в двух случаях “русый” относится к Радаманфу (4. 564; 7. 323) — все равно, вместе с этим именем оно занимает в стихе ту же позицию. Посидон назван не один раз κυανοχαιτης. Жуковский переводит как “лазурнокудрявый”, собственно: “с волосами цвета вороненой стали”, — этому эпитету бога всегда отводятся 5-я и 6-я стопы гексаметра. Знатные женщины, а иногда и служанки названы “белорукими” (точнее: “белолокотными”, см. 6. 101 и примеч.), и опять же эпитет λευκώλενος занимает всегда конец 3-й и всю 4-ю стопу.