Читаем Одиссея полностью

Прежде всего обратим внимание на привлечение внешней симптоматики для передачи сильного аффекта. При известии об отъезде Телемака в Лакедемон у Пенелопы задрожали колени, глаза наполнились слезами, пресекся голос (4. 703-705). Подходя вместе с Евмеем к своему дому, Одиссей от волнения хватается за его руку; при виде пса Аргуса, столько лет дожидавшегося хозяина, Одиссей смахивает с глаз слезу (17. 263, 304). Дрожь в членах при сильном испуге охватывает в различных ситуациях Одиссея, Ира, женихов, служанок, ахейцев (5. 297; 11. 527; 18. 88, 341; 22. 68, 147; 24. 49), при сильном волнении — Пенелопу и Лаэрта (23. 205; 24. 345).[1705] У Евриклеи, узнавшей Одиссея, слезы застилают глаза, пресекается голос (19. 472); самого Одиссея, окруженного верными ему служанками, охватывает “сладостное желание плача и стона” (22. 500 сл.); у него же от жалости к старому отцу, дыхание бросается в ноздри (23. 318 сл.). Коровника Филойтия обдало потом, и глаза его наполнились слезами, когда он подумал, что Одиссей может влачить такую же жалкую жизнь, как встретившийся ему нищий (20. 204 сл.). Проснувшись на Итаке и не узнав ее в густом тумане, Одиссей в отчаянье ударяет себя по бедрам (13. 198 сл.). Увидев вернувшегося Телемака, Евмей роняет из рук сосуды, в которых он смешивал вино с водой (16. 13 сл.). При встрече Одиссея с сыном у обоих возникает “страстное желание плача” (16. 215). К этому можно прибавить определение, которое несколько раз получает слово “ужас”, — “бледный” (напр., 12. 243). Это словосочетание передает не столько внутреннее состояние человека, охваченного ужасом, сколько внешнее проявление чувств — бледность, покрывшая его лицо (как в 21.412: “цвет лица изменился”).

При всем впечатлении, какое производит такая яркая симптоматика, гораздо интереснее выяснить, как видит автор самый “механизм” внутренней деятельности, и здесь нас поначалу ожидает некоторое разочарование: нередко душевный порыв или некая мысль, возникшая у смертного, приписываются в гомеровском эпосе воздействию со стороны бога — либо называемого по имени, либо точнее не определяемого (по-гречески δαίμων).

Именно какое-то божество приказало Елене выкликать поименно ахейцев, укрывшихся в деревянном коне (4. 274-279), или “вдунуло” отвагу в спутников Одиссея, как это в другой раз сделает Афина с Лаэртом (24. 520). Впрочем, чаще, чем на человека “в целом”, бог оказывает воздействие на его душевные органы, — здесь мы встречаемся с весьма специфическим изображением внутреннего мира человека.

Дело в том, что гомеровскому эпосу чуждо представление о душе как некой совокупности эмоциональных проявлений. Гомеровская “душа” (ψυχή) — не более чем живое дыхание, которое делает человека существом одушевленным и покидает его в момент смерти, отлетая через рот или рану. Попав в Аид, душа теряет ощущения, свойственные живому человеку, пока не напьется крови жертвенного животного (на этом основана процедура встреч с душами в кн. 11).

Управляют же человеком две субстанции. Первая из них это θυμός — понятие, которому ближе всего соответствует в русском языке слово “дух”. При этом “дух” воспринимается как некое самостоятельное существо, нечто другое в самом человеке. Так, “дух” велит, побуждает, приказывает что-нибудь (4. 140; 5. 89; 17. 554 сл. и т.д.), человек может ему уступать (5. 126), но может его обуздывать или сдерживать (11. 105; 20. 266). Гомеровские герои могут обращаться к своему “духу” с речью, о чем еще будет разговор дальше. Иногда берет на себя функции “духа”, но чаще выступает носителем интеллектуальной деятельности человека другой “орган” — φρένες, в котором заложена способность понимания, размышления, — иными словами, разум, рассудок.

Нередко “дух” и рассудок вместе служат полем проявления мыслительных способностей человека. Можно знать что-либо, обдумывать, размышлять “в рассудке и в духе” (1. 290; 4. 117; 15. 211). Сомнение в том, как поступить, вводится словами: “Пока он так размышлял в своем рассудке и духе” (4. 120; 5. 365 и т.п.). И “дух” и рассудок открыты воздействию извне. Тиресий обещает “вложить в рассудок” Одиссея содержание своего пророчества (11. 146, ср. 454). Сам Одиссей предлагает Телемаку “вложить в рассудок” его наставление (16. 281-299).