Читаем Одиссея полностью

Значительно чаще, однако, “влагают” в рассудок или в “дух” отвагу и мужество боги (Афина — Телемаку и Навзикае: 1. 89, 320 сл.; 3. 76 сл.; 6. 139 сл.). Те же боги могут “вложить в разум” персонажу удачную мысль: ухватиться за ближайший утес, вынести из зала оружие, показаться женихам и т.д. (5. 427; 16. 282; 18. 158). Но они же могут “изъять”, “повредить” разум. По мнению Евмея, кто-то из богов или смертных (вмешательство в этот процесс смертного — беспрецедентный случай!) повредил разум Телемака, побудив его отправиться в Пилос (14. 178). Та же мысль — в словах Пенелопы: боги могут сделать даже очень разумного человека неразумным и наделить благоразумием неразумного (23. 11-13). Не означает ли это вмешательство богов во внутренний мир человека, что гомеровские герои — не более чем марионетки, которых дергают за ниточки некие высшие существа?

Разумеется, всякий непредубежденный читатель, очарованный той полнотой жизни, которая характеризует образы “Одиссеи”, с негодованием отвергнет такое предположение, отчего, однако, проблема божественного участия в поведении гомеровского человека не прекратит своего существования. В ученом мире она получила название “божественного аппарата”, к помощи которого автор якобы прибегает всякий раз, когда нужно изобразить необычное эмоциональное состояние человека. По поводу этого “божественного аппарата” за десятилетия сломано много копий, и здесь нет необходимости вникать во все детали полемики. Наиболее вероятным его объяснением является отсутствие у эпического автора интереса к психологическому состоянию его героев — внутренний мир человека не стал еще предметом эстетического исследования. Для поэта важны непосредственные побудительные мотивы, подтолкнувшие героя к тому или иному действию, и “божественный аппарат” избавляет его от необходимости вникать в глубины человеческой души. К этому следует добавить, что далеко не всегда человек действует под влиянием божества,[1706] — лучше всего это видно из того, как описывается в поэме столь важный для ее героев процесс размышления. Относящиеся к нему эпизоды могут быть разбиты на три группы.

В первой из них раздумье направлено на поиски средства для достижения уже четко определенной цели. Простейший случай — как выбраться из пещеры Циклопа после его ослепления (9. 420-424). Более сложный — как вообще спастись от этого людоеда (9. 299-318), — здесь процесс размышления охватывает два дня, одна мысль сменяется другой. Конечный же результат оба раза выражается одинаково: “Вот какая мысль показалась мне в душе наилучшей”. При этом указываются и обстоятельства, содействовавшие появлению этой “наилучшей мысли”: присутствие в пещере баранов, под которым можно из нее выбраться; ствол дерева, который можно использовать, чтобы ослепить Полифема.

В другой группе пассажей речь идет о выборе решения из двух противоположных возможностей. Для введения альтернативы служит формула: “Размышляя... либо... либо”. Оказавшись перед Навзикаей, Одиссей колеблется, обнять ли ему ее колени или просить о помощи издали; ему “показалось более выгодным” молить словами издали, чтобы не разгневать девушку своим прикосновением (6. 141-147). Перед дракой с Иром Одиссей размышляет, убить ли его одним ударом или только опрокинуть на землю; “более выгодным показалось” дать Иру легкий толчок, чтобы женихи не заподозрили чего-нибудь неладного (18. 90-94). Как видим, все эти раздумья (так же, как у Фемия в 22. 333-339) кончаются в пользу “выгоды”, даже если соображения выгоды не могут иметь никакого значения. Так, например, Одиссею показалось “более выгодным” испытать отца словами, чем сразу ему открыться (24. 235-240).

К перечисленным примерам следует добавить несколько случаев, в которых характеризуется душевное состояние Пенелопы. Примечательно, что только один раз она приходит к определенному решению (23. 85-89). В остальных ситуациях колебания Пенелопы не находят разрешения: остаться ли ей с сыном и охранять дом Одиссея или выбрать себе нового мужа? (16. 73-77; 19. 524-529). Удастся ли Телемаку вернуться невредимым или его погубят женихи? (4. 789 сл.), — поэта уже интересует не столько результат размышления, сколько самый его процесс, он явно хочет найти какие-то еще неизвестные пути к пониманию душевного мира человека. Показательны в этом смысле сцены, в которых проявляется способность героя совладать с собой (10. 49-54; 17. 233-238), — остановимся на самой примечательной из них — разговоре Одиссея со своим сердцем в начале кн. 20.