Читаем Обманщики полностью

Мужчины нерешительно вырвались из защитных кругов и побежали навстречу дракам. Спереди снова раздался голос отчаяния: «О Кали, услышь нас!» Это был Ясин. Уильям увидел вспышку стали. Кирка кружила в воздухе и приземлилась на опушке деревьев. И кинжалы кололи, и мечи размахивали.

В прилегающих лесах было тихо.

Обманщики вырвались из боя, спереди и сзади, и побежали в лес. Уильям насчитал: четыре, шесть, семь. Вот и все. Трое взяты или мертвы, среди них Ясин. Освященная кирка лежала в пыли. Пироо сбежал. Леса молчали.

Голоса путешественников переросли в крик, когда они поняли, что грабители потерпели неудачу. Они бросились вперед, преследуя край леса. Одна из старушек лежала на тропинке и боролась за дыхание, когда ее охватил сердечный приступ.

Люди уже двигались к Уильяму, связывая его крик с криком Ясина, который проявил себя убийцей. Он обрел голос и закричал: «Получить назад! Это может быть ловушка. Я посмотрю».

Он хлопнул каблуками по бокам кобылы и бросился вперед. Напротив паланкинов он замедлился, наклонился далеко вниз от седла и схватил кирку. Затем он повернулся и нырнул в лес.

Проскакав некоторое время галопом, раскинувшись на холке, он остановился. Он услышал треск листьев и далекий, смущенный гнев толпы. Ему придется отправиться в боксы и ждать своих людей — семерых выживших. Они двигались медленно и со страхом. У них не было лошадей или они их потеряли. Джунгли были пусты; здесь должно было лежать наготове семь десятков человек с дубинкой, ножом и румалом.

Он нашел заросший след от повозки, запряженной волами, и пошел по нему. Ямы представляли собой пустынные кочки и ямы, раны земли заживали и перевязывались травой и кустарником. Серебристо-белые стволы деревьев кульпа стояли между ямами, и в самой коре неизвестная рука вырезала священные имена и рука Божия, верили люди.

Хусейн был там, спешившись, и ждал его. Уильям медленно качнулся на землю и привязал кобылу. Не прошло и десяти минут, как Хусейн произнес слова: .

Его страх перед Кали исчез; он забыл о ней и стал яростно разгневанным англичанином. Его глаза щелкнули, а зубы скрежетали друг о друга. Он натер: «Ты, объясни!»

Хусейн поднялся на ноги и встал ближе, обычный маленький человек, призывающий достоинство и не находящее его. «Я отдал им всем неправильные приказы».

Гнев Уильяма задушил его так, что слова сцепились у него в горле. Его рука обхватила рубец на талии.

«Ты! Намеренно? Ты сошёл с ума? Ясин был убит. Мне пришлось спасти кирку».

Челюсть Хусейна дрожала, а голос дрожал. «Сахиб, я принял собственные предзнаменования три дня назад, когда ты впервые предложил этот план. Они были плохими, но я держал крест твоей жены и не испугался. Я знала, что, обладая чарами твоего Бога, мне нужна лишь смелость. Мне пришлось еще раз попытаться против Кали, потому что ты съел ее сахар и продал себя ей. У меня не было надежды, если я не Кали для тебя — и для моего красного пальто. Сахиб, не обманывай себя. Если бы сегодня все прошло хорошо, вы бы никогда не вернулись на свое место. Это правда!»

Уильям размахивал румалом, но не дергал запястьями. Он крепко держал его, дико тряся Хусейна взад и вперед, крича: «Собака, свинья, предатель! Я получаю информацию! Вот и все, все, все!»

«Никогда — не — возвращался — никогда!»

Хусейн выдергивал слова одно за другим между дребезжащими зубами. Он не пытался убежать, но с яростью Уильяма наклонился, чтобы ему не сломали шею.

Уильям почувствовал вкус сахара во рту. Сквозь ярость, выбившую его из рассудка, он услышал сдавленные рыдания Хусейна. «Я подумал — о своем красном пальто—, и пришла сила. Его изготовил — лучший портной — моего города. Он находится в запертом ящике — под моей кроватью — у меня дома — ожидает».

Уильям медленно освободил рубец. Красное пальто со значком должности. Раньше у него была власть даровать это. Даруй счастье. Он мог бы дать Хусейну значок вдвое большего размера, чем установлено законом. Двойное счастье, полное давление, переполнение. Это было так нелепо амбиции мужчины, противопоставленные этим сладострастным мечтам о богатстве и смерти. Почти банальность происходящего делала саму Кали безвкусной, несмотря на весь ее мокрый от крови рот и похотливый язык.

Серебряные трещины раскололи черные зеркала. Свет был, но искаженный. Хватка Кали ослабевала, но он не мог выдержать еще одного суда. Какой бы ни была цена, этой страсти — наполовину страху, наполовину любви — необходимо положить конец. Он сказал Хусейну: «Иди в Мадхью. Скажи ей. Посмотрите нового Коллекционера. Скажи ему, чтобы он немедленно привел кавалерию из Хапы, из Сагтали. Я больше не могу терпеть или — или не знаю, что буду делать».

Хусейн сел на лошадь. Слезы текли по его лицу. Он сказал: «Остальные идут. Не пытайтесь рассказать им, что произошло в этом деле. Они поймут, что это сделала Кали. У вас были плохие предзнаменования? Меня там не было, но я знал».

Он повернул голову лошади, и Уильям, не поднимая глаз, сказал: «Иди! А на обратном пути скажите женщине в Кахари, что ее муж мертв».