На него навалились другие, материальные страхи. По дорогам бродили вооруженные люди, и он был безоружен. Повсюду люди умирали насильственной смертью, или умирали нежно, их кровь была закупорена змеиным ядом, или умирали в канаве, выделяя свою жизнь при холере и дизентерии. Теперь он видел дорогу так, как ее видел индеец, и впервые понял, что ему придется найти в себе мужество индийца, а не британца, чтобы встретить ее лицом к лицу.

Он сказал: «Я пойду. Я не буду убивать. Как мне уйти?»

Дрожь Мэри прекратилась. Она осторожно села и подняла глаза, ее лицо было тусклым, а в кресле сиял белый блеск. Ее голос был ровным. «Это не будет сложно. После того, как папа ушел, ты притворяешься, что заболел, и ложишься спать. Только Шер Дил и я будем допущены в твою комнату. Конечно, Шер Дил должен будет знать, что ты ушел, но это все. Позже мы выдадим, что вы все еще слаб и собирается выполнять работу, не вставая с кровати. Я действительно это сделаю. Подождите! У вас должно быть больное запястье или что-то в этом роде, чтобы вы не могли писать. Нас узнают — две недели, может быть, месяц. Тогда я скажу, что не знаю, что произошло. Вы сказали мне это сделать, но не сказали почему. Ты только что исчез».

Ее голос дрожал, и Уильям вспомнил о ребенке; и, став индейцем и увидев дорогу, он стал женщиной и столкнулся с одинокой борьбой Мэри. Он хотел поговорить и утешить ее, но не смог.

Она продолжила: «Я останусь в Мадхье так долго, как смогу, даже после того, как это будет обнаружено, чтобы вы могли отправлять мне сообщения, а я, возможно, могла бы что-то для вас сделать. Я — я не думаю, что это будет легко. Позже, если понадобится, я поеду к папе в Сагтали».

Она встала и встала рядом с ним, не прикасаясь к нему. «Уильям, я люблю тебя. Мне кажется, иногда ты не доверяешь себе и не веришь в это. Я не знаю, что меня ждет, но я знаю, что будет плохо. А ты, ты, кто такой — такой застенчивый, можешь стать бешеной рыжей собакой. Я боюсь».

Она заплакала и прижалась мокрым лицом к его груди.

<p>Глава четырнадцатая</p>

Уильям и Хусейн шли между полями, а впереди сквозь холодную ночь сверкали огни маленького городка. Уильям глубоко вздохнул и сморщил ноздри. Индия была прекрасна, особенно в эту ночь года. Это был Девали — праздник, посвященный огням и азартным играм, который всегда приходился на двадцатый день после Дуссехры. Возле каждого дома и хижины мерцали сотни открытых огней в крошечных глиняных мисках.

Сегодня вечером, как и две недели назад, он действительно стал частью Индии. Он проработал здесь всю свою взрослую жизнь — девятнадцать лет, последние три года в Мадхье. Будучи англичанином, он влюбился в Мадхью, и красота этой центральной земли переросла в него — ее землистые красные и глубокие зеленые тона, тени ее стоячей воды в старых каменных резервуарах, ее реки, протекающие мимо белых и дымчато-голубых деревень. Однако его раса всегда мешала ему полностью погрузиться в нее. Он был физически неспособен видеть, слышать или чувствовать запах красоты, не замечая грязи и болезней, которые были ее частью. Затем, когда он это заметил, его любовь сменилась чем-то другим — реформаторским рвением, желанием возвыситься, измениться.

В эти недели наедине с Хусейном, как и в последующие месяцы, ему пришлось быть индийцем, чтобы сохранить свою жизнь, и только индийцем. Ему не нужно было совершать ошибок в чувствах или тоне; ему нужно было не исправляться, а принимать, не бороться с нищетой и жестокостью, а стать их частью. Только будучи индийцем, думая индийцем и чувствуя себя индийцем, он мог надеяться, что наконец вернется к своим английским обычаям и своей английской жене. Они уже менялись в его сознании. Он знал, что человек, который вышел из бунгало, ненадолго вцепился в объятия Мэри, а затем исчез в темноте вместе с Хусейном, никогда не вернется. К Марии вернется другой человек, и Уильям не знал, что это будет за человек.

Рядом с ним Хусейн шел более короткими шагами, а Уильям думал о кресте в набедренной повязке малыша. На второй день пребывания в укрытии в джунглях, еще до начала уроков, Хусейн с внезапной агрессивностью спросил его: «Этот бог, этот твой Христос, этот крест его символ, не так ли? Для его последователи? Это не трюк, не секретный знак, чтобы показать ему, кто из людей черный, а кто белый?» Уильям пытался его успокоить, но Хусейн нервничал и не успокоился, пока они не отправились в путь. С тех пор они в течение шести дней шли вместе на северо-запад по малоиспользуемой дороге к востоку от главной артерии Мадхья — Саугор — Лалитпур — Джханси и примерно параллельно ей.