Читаем Нун (СИ) полностью

Он заказал еще одну чашку кофе, на этот раз латте, по размеру больше походившую на ведро, и вытащил из рюкзака планшет. В старые времена, подумал он, усмехнувшись, он бы сосредоточенно согнулся над старым томом в переплете из свиной кожи, с хрупкими от старости страницами, и, как бы ни была стара сама книга, по сравнению с описываемыми в ней событиями она показалась бы младенцем. Но вот что было уморительно: информационные устройства менялись, а сказки – нет.

Он еще помнил, как Корвус провожал его улыбкой, которая больше подошла бы голодной акуле. Пашка уже тогда ждал, что в спину его шибанет каким-нибудь древним и очень неприятным заклятьем. И все же, он не просто утешал отца, когда говорил, что Корвус не играет грубо. Он не видел в этом парне безумного и жестокого маньяка, он видел в нем подлинного игрока. Хотя… маньяки как раз ведь обожали играть и с жертвами, и с детективами. Иначе им было скучно. Возможно, Корвус как раз был из тех внешне красивых молодых людей, которые любили не спеша вырезать сердца из груди еще живых, а потом вдумчиво выкладывать из них слово «вечность» на мраморном полу кухни…

Вдруг подумалось, что он вовсе не хотел бы сейчас сидеть в московском «Старбаксе». И даже в нью-йоркском не хотел бы. Он желал бы сейчас гулять где-нибудь в маленьком ирландском городке, например, Хоуте. Или у того могучего дуба в Кармартене, под которым, согласно легендам, спал вещим сном Мерлин. Что-то необъяснимое звало его в эти места, хотя, может быть, этот зов был такой же игрой воображения, как фигуры, на которые порой походят облака.

А здесь все казалось таким обманчиво мирным. Дерево столиков, картины на стенах, облицовка самих стен – все коричневых и бежевых тонов, хотя нет, конечно же, не просто коричневых и бежевых: кофейное, шоколадное, сливочное, ванильное, карамельное, такое умиротворяющее, призванное успокоить любого невротика и пробудить в самом тупом студенте романтического художника.

Когда дождь кончился, и солнце с разбегу врезалось в закапанное водой стекло окна, Пашке показалось, что он обжегся о блики на белой чашке.

Не мог ли Корвус и его армия – если у него была армия – отнять это все в одночасье, быстро и без всяких сантиментов? Каким был его мир? Таким же, как та приграничная зона, где они встретились? Всходило ли там вообще солнце, или этот мир был только подлунным и в нем всегда царила ночь?

Отцу пришлось бы туго там, если так, подумал Пашка. Он всегда любил солнце, жаркие страны, ему даже в Москве-то было неуютно.

Пашка сфотографировал планшетом татуировку у себя на руке и поискал в Гугле схожие картинки. Ничего похожего. Потом порылся в Сети в материалах, которые выпали на «знак омелы» и прочие подобные словосочетания. Не нашел ничего, кроме того, что было ему уже известно, даже откопал какую-то ерунду под названием «цветочный гороскоп», обещавший девушкам, рожденным под знаком Омелы, «загадочную обворожительность, успех у противоположного пола и способность на безрассудные поступки во имя любви».

«Если срезать побег омелы в Хэллоуин и обойти с ним три раза вокруг дуба по ходу солнца, это должно предохранить от чародейства и колдовства». Хм, интересно. «Друиды собирали омелу в астрономически вычисленное время, на правильном дереве, собрав вместе людей, прошедших очистительные процедуры и исполнивших ритуальные танцы».

Вот только ритуальных танцев Пашке сейчас не хватало – он вполне пресытился гонкой с духами: спасибо, достаточно.

Хотя… Знак омелы отцу мог поставить только друид. Что, если попробовать вызвать этого самого друида и попробовать узнать что-то из первоисточника?

Если друиды и Корвус играли на одной стороне, то почему так различались татуировки? И потом, насколько помнил Пашка из рассказов Глобуса, друиды могли как вызывать духов, так и охранять от них.

«…это должно было предохранить от чародейства и колдовства».

Но какой это мог быть ритуал? Пашка опасался снова облажаться, как тогда, в Сокольничьем парке. Влияние Самайна затухало, но даже слабое его эхо могло перебросить куда угодно, открыть такие миры, куда даже краем глаза не хотелось заглядывать. И будут ли их обитатели так же вежливы, как Корвус?

Пашка прервано вздохнул.

Оставалось одно лишь средство, как бы он ни хотел к нему прикасаться. Бонусом нуна было исполнение желания, хотя… Пашка не был уверен, что самой игрой снова не вызовет Корвуса или не спровоцирует выброс в другое измерение.

Сердце стучало где-то в ушах, когда он искал в Сети онлайн-игры в го. Не начинал ли он сам творить магию, когда играл, он, глупый мальчишка, обезьяна с гранатой, которая даже не знала толком, куда ее забрасывает? Не исполнял ли он желания Корвуса этим действием, ведь – его озарило неожиданно – он сам сказал отцу: они одна плоть и кровь. Могло ли это означать, что их одинаково привечала загадочная живая игра?