Читаем Нун (СИ) полностью

– А в жертву приносили жрецы?

– Друиды, – растянул лицо в ухмылке Пашка и затолкал между пухлых губ еще горсть картошки. – Думаешь, откуда я это все знаю? Все та же тема. Крестьяне приносили всякие овощи и фрукты друидам, те творили разные обряды, гадали на костях животных, кидая их в огонь. Самый главный смысл был в том, чтобы выпросить что-нибудь у самих ши – богатство, жену там или мужа, здоровье, исполнение желаний…

– И те соглашались? – удивился Имс.

– Ну да, но взамен люди давали им обеты – гейсы. Гейс – это табу на что-то, запрет. Если ты нарушил гейс, то в Самайн умирал, отдавал жизнь ши.

– Ну ладно, шкурный интерес людей мне понятен, но духам-то это зачем?

Пашка покончил с картошкой и приступил к исполинской чашке сладкого какао. На вопрос Имса он пожал плечами.

– Им зачем-то нужны были люди. Этого я не знаю. Зачем нас регулярно похищают пришельцы? Для экспериментов? Пытаясь создать новую совершенную расу? Перенять навыки вязания крючком?

– Да ну тебя. Про гейсы я почитаю, будем считать, ты меня не на шутку увлек. Передавай привет новому учителю. Или прислать ему цветы?

– Этот номер не пройдет, пап, Глобус окончательно скатился в духовность и попытки флирта не оценит.

– Ну и ладно, нашим легче. Кстати, о монстрах – ты, кажется, скачал восьмой сезон «Сверхъестественного»?

Пашка скатился со стула, едва не уронив уже пустую чашку.

– О боже, да! – донеслось из гостиной, и следом почти неслышно зашуршала, включаясь, плазма.

***

Британский музей с самого первого дня создания стал отдельной Страной Чудес со своим зазеркальем, монстрами, рыцарями, безумными шляпниками, белыми кроликами, наивными девочками, бродившими по заброшенным садам, и хитроумными карточными играми. Прижиться здесь во все времена было непросто, а директорствовать – еще труднее.

Коллинз отлично знал процедуру назначения директора музея – он избирался советом попечителей из двадцати пяти человек, из которых, в свою очередь, одного назначала королева, пятнадцать – премьер-министр, четверых – министерство культуры, а пятерых – уже сам совет. Далее директор предлагал стратегию развития, совет ее утверждал и следил за тем, как она претворяется в жизнь.

Алан Вейк, великий и ужасный, занимал должность директора уже пятнадцать лет и, похоже, покидать ее не собирался. Он пребывал в незыблемой уверенности по поводу собственной персоны, что лучшей кандидатуры на сей пост быть не может, – и гипнотическим образом внушал это даже монструозному попечительскому совету.

Раньше Вейк занимал пост директора лондонской Национальной галереи, а попутно вел искусствоведческие передачи на BBC. Перспектива оставаться повелителем музейных ценностей еще столько же, сколько он уже находился на должности, для Вейка действительно была велика.

На сегодняшний день музей располагал громадным штатом служащих – числом более трехсот. В каждом отделе, кроме главного хранителя, трудилось несколько помощников и прикомандированных, которые, в свою очередь, подразделялись на старших и младших. Бюджет музея то стремительно увеличивался, то так же стремительно урезался, деньги выделялись как из государственной, так и из отдельной королевской казны, то и дело проводились всевозможные реконструкции, постоянно вспыхивали конфликты на тему, как правильно распоряжаться средствами. Министерство культуры вело настоящую подковерную войну, мечтая сместить Вейка с высокого кресла, но безуспешно – тот имел мощные тылы.

Воистину, для посвященных прохладные плиты музейных полов были подобны опаленной непрекращающимися пожарищами земле.

Просить лишний раз о чем-то Вейка считалось чревато – даже если он сам не выставлял условий напрямую (а он обычно их выставлял), проситель чувствовал себя невыносимо обязанным и впоследствии был готов на все, лишь бы от этого тягостного ощущения избавиться. Даже просто оставаться один на один с Вейком ради приватной беседы никто не горел желанием – но Коллинз решился.

Ранним утром, оставив за мощными каменными стенами серебристую дождливую взвесь и сильные порывы свежего ветра, он легко бежал по крытым ковровыми дорожками широким ступеням на самый верхний, скрытый от посетителей этаж музейного здания, почти под самую крышу, в священный кабинет.

Бежал, будто танцевал – сердце его прыгало в груди от возбуждения и страха, но все же больше от возбуждения. Черт знает почему, но он был уверен в успехе, уверен, что сам Вейк ему сегодня не откажет.